— Да сверни ты ему шею, мать, и дело с концом. На что тебе лишний рот под зиму? Холодец сварим — хоть польза. Устинья прижала к груди тёплый комок и отвернулась, будто заслоняя его всем телом. — Иди в дом, Гена. Без тебя разберусь, кому тут жить, а кому в холодец. *** Овдовела она три […
Никанор Степанович оглянулся на дверь и прислушался. Во дворе гремела лейка: Фёкла Макаровна поливала огурцы. Тогда он поднялся и, насколько позволяло колено, бочком подобрался к углу за комодом. Там, на швейной тумбе, жила она — кругленькая, гладкая, с ровным зелёным огоньком.
— Чтоб я к ней пошла? Скорей вон снег за окном почернеет. Фаина сказала это коту, потому что больше говорить было некому. Кот Барсик щурился на печку и в соседские дрязги не лез. А сама стояла у окна, отдёрнув занавеску, и глядела через два забора на
— Фёдоровна, ты никак умом тронулась? В грязи по локоть, на карачках, в твои-то годы. Кому он нужон, родник этот? Кран в каждом дому. Шла бы домой, не смешила народ. Ефим стоял над оврагом, руки в боки, и глядел на меня сверху, как на чудо горохово.
— Зо-о-ой! Зоя! Живая ты там аль нет? Герань не выставила — я уж за тобой собралась, с лопатой. Голос Глаши лез в форточку через всю улочку — сердитый, зычный, родной. Зоя выглянула, щурясь со сна: — Да встала я, встала. Чайник поставила. Чего разоралась на всю деревню. — Чего!
— Мам, ну что ты там сторожишь? Повесили замок — и поедем. Кому он теперь нужен, твой медпункт. Ирина говорила из города, в трубку, и голос у неё был усталый, ласковый и непреклонный разом — как у человека, который всё за тебя уже решил и ждёт только, когда ты согласишься.
Автобус высадил Тоню на повороте и уехал, мигнув на прощание красными огнями. Дальше — пешком, два километра по грунтовке, мимо облетевших ракит, к деревне, которую она видела последний раз в детстве. Ольховка встретила её тишиной и запахом мокрой земли.
