— Да не реви ты из-за ерунды. Подумаешь, коленку разбил. Тамара Сергеевна сказала это так буднично, будто речь шла о погоде, и Вера почувствовала, как у неё внутри что-то знакомо сжалось — как пружина, которую заводили тридцать лет подряд.
— Глеб, я эту бандуру в дом не пущу. Ставь на площадке. Глеб вытер лоб рукавом куртки и пнул здоровенную картонную коробку. Коробка отозвалась глухим гулом. — Батя, это ортопедическое кресло. Восемь режимов.
— Ты посмотри, кого он привел, Антонина. Кого привел! Зинаида Петровна с размаху поставила на клеенку пузатую сахарницу. Рафинад внутри глухо стукнулся о стекло. — Зин, да нормальная девка. Худенькая только, пугливая. — Худенькая!
— Мам, ну ты посмотри, а! — Катя швырнула на клеенку белый прямоугольный конверт. Тисненые золотые кольца на плотной бумаге скользнули по столешнице и уперлись в край блюдца с мукой. Я как раз лепила пельмени.
Ноябрьский ветер с Малой Невки швырял пригоршни колючего снега в высокие окна дома по Большому проспекту Петроградской стороны. Каменные совы на фасаде, казалось, жмурились от ледяной крошки. Антонина Васильевна помнила этот дом другим.
— Люди — это ресурс! Батарейки! Ты берешь от них заряд, а когда они пустеют, швыряешь в урну и берешь новые. Иначе бизнес не построить, Глеб. — И с матерью ты поступил по той же схеме? Виктор Аристархов остановился посреди просторного кабинета сына.
— Мам, мы решили. Я не выхожу из декрета. Вчера съездила в офис, написала заявление по собственному и забрала трудовую. Ну и… в общем, у нас будет третий. Я медленно поставила чашку с американо на шаткий столик кофейни.
