— А что, если нам купить одну машину на троих? — вдруг выдала моя мама за воскресным обедом.
Я чуть не подавился котлетой. Татьяна застыла с вилкой на полпути ко рту, и по её лицу я понял, что щас будет что-то вроде дипломатических контактов Северной Кореи с Южной.
— Валентина Сергеевна, — начала жена с той интонацией, которой обычно объясняют маленьким детям, почему нельзя совать пальцы в розетку, — а как это будет выглядеть на практике?
— Да очень просто! — мама аж расцвела. — Мы же все разумные люди. Составим расписание, и всё!
Татьяна посмотрела на меня взглядом, который ясно говорил: «Твоя мать спятила, делай что-нибудь». А я сидел как контуженный и думал, что идея, в принципе, неплохая. Машина одна, а денег на неё тратим втрое меньше.
— Мам, а кто будет главным по машине? — попробовал я осторожно.
— Никто не будет главным! — махнула рукой мама. — Все равные. Только я уже подумала про расписание…
Татьяна аж тряпку из рук выронила бы, если бы держала тряпку.
— Какое ещё расписание? — прошипела она.
— Ну, в понедельник машина мне нужна к врачу. Во вторник — в среду тоже мне, у меня встреча с подругами запланирована. В четверг можете брать, а в пятницу мне опять надо — в магазин за продуктами на неделю…
— Валентина Сергеевна! — взорвалась Татьяна. — По вашему расписанию получается, что машина нам достанется только в четверг!
— Да что вы, девочка! Ещё суббота и воскресенье свободные!
— В которые вы наверняка тоже найдёте срочные дела, — пробормотала жена, но мама сделала вид, что не расслышала.
А я сидел и думал, что мы все разумные люди, взрослые, сумеем договориться. К тому же моя зарплата в последнее время хромала на обе ноги, и возможность скинуться втроём казалась спасительной.
— Ладно, — сказал я, — попробуем.
Татьяна посмотрела на меня так, будто я только что продал её в рабство, но промолчала.
Машину мы купили через неделю — симпатичную красную малолитражку. Я был счастлив как римский патриций после бани, мама светилась от гордости, а Татьяна улыбалась той улыбкой, которой обычно улыбаются серийные убийцы, убеждающие полицейского в своей невиновности.
Первый месяц как-то шло. То есть мама действительно брала машину по понедельникам, вторникам, средам и пятницам, мы с Татьяной ездили по четвергам, а выходные делили пополам. Правда, эти самые выходные мама постоянно просила поменять.
— Игорёк, а можно я в субботу съезжу к тёте Клаве? У неё радикулит разыгрался, нужно помочь.
— Игорёк, а в воскресенье можно мне? Там в церкви праздник, хочется посетить.
— Игорёк, а можно…
И я менял. Потому что тётя Клава с радикулитом, церковные праздники — это же святое дело. А мы с Татьяной молодые, добежим на своих двоих.
Татьяна злилась всё больше.
— Игорь, ты понимаешь, что мы платим треть, а пользуемся от силы десятой частью?
— Ну, мам старенькая, ей тяжело на автобусах…
— Твоей маме пятьдесят восемь лет! Она марафоны может бегать! А я что, молодец? Мне тоже нелегко с работы на автобусах добираться!
Но я всё равно не мог отказать маме. Ну не мог и всё. И чувствовал себя полным негодником — перед женой негодником, что не защищаю её интересы, и перед мамой негодником, если вдруг закрадывались сомнения в справедливости нашего расписания.
А потом случилось то, что должно было случиться. В одно прекрасное утро я спустился во двор и обнаружил, что левый бок нашей красотки украшает здоровенная царапина от переднего крыла до задней двери.
— Мама! — заорал я, врываясь в её квартиру. — Что с машиной?!
— Какой машиной? — она невинно хлопала глазами.
— С нашей! Там царапина во всю сторону!
— Боже мой! — мама всплеснула руками. — Наверное, какие-то хулиганы ночью царапали! Или соседи из зависти!
— Мам, а ты вчера вечером никуда не ездила?
— Нет, конечно! Я же всю неделю дома сижу, ты знаешь!
Но что-то в её голосе мне не понравилось. Такая интонация бывает у детей, когда они клянутся, что не брали конфеты из шкафа, а сами стоят с шоколадом на щеках.
Когда я рассказал Татьяне про царапину, она только устало вздохнула:
— Конечно, хулиганы. А что теперь будем делать?
— Ремонтировать, наверное. Скинемся втроём, как договаривались.
— Игорь, а тебе не кажется странным, что машину поцарапали именно в ту ночь, когда твоя мама клялась, что сидела дома?
— Татьян, ну что ты! Мама же сказала…
— Твоя мама много чего говорит. А ты проверь, нет ли на нашей машине чужой краски.
И правда, на царапине виднелись следы синей краски. А во дворе, если присмотреться, можно было найти и второго участника ночных приключений — синий «Жигуль» дядьки Петровича с той же стороны тоже был помят и поцарапан.
Дядька Петрович, когда я к нему подошёл, сразу всё рассказал:
— Да твоя мать, сынок, ночью выезжала! Я с работы возвращался, смотрю — она из гаража задом выруливает. Ну я сигналю, а она меня, видать, не заметила. Задела и уехала. А с утра делает вид, что ничего не знает.
Швах, девка! Как говорится, любишь кататься — люби и саночки возить.
Дома меня ждала буря. Татьяна сидела с видом прокурора перед допросом особо опасного преступника.
— Ну? — спросила она. — Что твоя святая мама рассказала про хулиганов?
Я рассказал про дядьку Петровича. Татьяна слушала молча, только глаза у неё становились всё более стеклянными.
— Понятно, — сказала она, когда я закончил. — Значит, твоя мать не только катается на нашей машине когда ей вздумается, не только врёт про расписание, но ещё и аварии устраивает, а потом сваливает всё на мифических хулиганов.
— Татьян, ну может, она просто испугалась…
— Игорь, — сказала жена очень спокойно, — сейчас ты идёшь к своей маме и требуешь правды. А потом мы втроём сядем и решим, что делать дальше. Потому что я больше не намерена терпеть этот цирк.
Разговор с мамой был ещё тот. Сначала она отпиралась, потом сказала, что дядька Петрович врёт из мести, потом начала плакать и рассказывать, как ей тяжело в её возрасте, а потом вдруг призналась, что да, ездила ночью к подруге, у которой случилось горе, и не хотела никого беспокоить.
— Но зачем же ты врала? — спросил я.
— Да я думала, вы поймёте неправильно! Скажете, что я специально без спроса катаюсь!
— Мам, но ты же и правда без спроса каталась.
— Игорёк! Ну это же было по важному делу!
У мамы все дела были важными. К врачу — важное дело. К подругам — важное дело. В магазин — важное дело. На дачу — важное дело. А наши с Татьяной дела почему-то всегда оказывались не такими уж важными.
Семейный совет прошёл в напряжённой атмосфере. Мама пыталась объяснить, что она не хотела никого расстраивать, Татьяна холодно интересовалась, сколько ещё было таких «важных дел», а я сидел между ними как дипломат на минном поле.
— Хорошо, — сказала наконец Татьяна. — Валентина Сергеевна, давайте пересмотрим наше соглашение. Вы платите за ремонт царапины сами, поскольку её сделали вы. А расписание составляем заново — поровну на всех.
— Но девочка, — начала мама, — у меня же много дел…
— У всех много дел, — отрезала Татьяна. — Два дня в неделю у вас, два у нас, три дня — поочерёдно.
Мама согласилась, но я видел, что согласилась она как та лиса, которая согласилась стеречь курятник.
И точно. Через неделю история повторилась. Только на этот раз мама не врала — она честно призналась, что взяла машину в «свой» день, но немножко раньше времени, потому что у неё срочное дело.
— Какое ещё срочное дело в шесть утра? — спросила Татьяна.
— Да в поликлинике талончики разбирают! Нужно было занять очередь!
— Валентина Сергеевна, поликлиника открывается в восемь!
— Ну так я и приехала к восьми! А машину взяла пораньше, чтобы не опоздать!
Логика железная. Чтоб тебя.
А потом мама начала болеть. То есть не то чтобы совсем болеть, но у неё постоянно появлялись срочные походы к врачам, которые почему-то всегда выпадали на наши дни.
— Игорёк, а можно я сегодня к кардиологу съезжу? У меня сердце прихватывает.
— Игорёк, а можно мне к окулисту? Глаза стали хуже видеть.
— Игорёк, а можно…
И что я мог сказать? Маме плохо, а я буду заставлять её на автобусе ехать? Какой же я тогда сын?
Татьяна злилась всё больше, а я чувствовал себя как тот самый дипломат — только минное поле становилось всё плотнее.
Финальная точка была поставлена через два месяца после истории с царапиной. Я проснулся от того, что Татьяна трясёт меня за плечо.
— Игорь! Вставай! Твоя мать опять что-то натворила!
— Что случилось? — я с трудом разлепил глаза.
— Машины во дворе нет!
— Как нет?
— А вот так! Нет и всё! Я утром вышла — место пустое!
Мы оделись и побежали вниз. Действительно, наше парковочное место зияло пустотой. Я уже представил себе самое страшное — машину угнали, страховая не покроет, придётся выплачивать кредит за то, чего больше нет.
— Может, мама в больницу срочно поехала? — попробовал я.
— Игорь, сейчас половина седьмого утра! Какая больница?!
Мы поднялись к маме. Дверь нам открыла взъерошенная, в халате, явно только что проснувшаяся мама.
— Мам, где машина? — спросил я без предисловий.
— Какая машина? — она зевнула.
— Наша машина! Её нет на парковке!
— Боже мой! — мама всплеснула руками. — Неужели угнали?! Надо в милицию звонить!
— Валентина Сергеевна, — очень тихо сказала Татьяна, — а вы вчера вечером никуда не ездили?
— Нет, конечно! Я с шести дома, спала уже!
— А ключи от машины где?
— На полочке, как всегда… — мама пошла к прихожей и вдруг затихла. — Странно. А ключей-то нет.
— Как нет? — мы с Татьяной хором бросились к полочке.
Действительно, ключей не было.
— Наверное, воры забрали, — растерянно сказала мама. — Вот ведь наглые какие!
— Валентина Сергеевна, — голос Татьяны стал совсем тихим, что было плохим признаком, — а может, вы все-таки вспомните, куда ездили?
— Да не ездила я никуда! Чего вы ко мне пристали?!
И тут по двору прокатился знакомый звук мотора. Мы все трое кинулись к окну и увидели, как наша красная малолитражка аккуратно паркуется на своё место. За рулём сидела мама.
То есть одна мама стояла рядом с нами у окна в халате, а другая мама выходила из машины во дворе.
— Мам, — сказал я очень спокойно, — объясни мне, как ты можешь одновременно находиться здесь и там?
— Что? — мама посмотрела в окно и побледнела. — Ой…
— «Ой» — это не объяснение, — сказала Татьяна. — Это междометие.
Выяснилось, что мама действительно ездила ночью. К подруге, у которой внук попал в больницу, и нужно было срочно отвезти вещи. А врать она начала, потому что «не хотела никого расстраивать».
— Но мам, — сказал я, — ты же понимаешь, что мы и так расстроились? Мы думали, машину угнали!
— Ну я же не думала, что вы так рано проснётесь!
Логика у мамы была особенная. Если никто не видел, значит, ничего не случилось.
А вечером того же дня Татьяна устроила мне разговор по душам.
— Игорь, — сказала она, — я больше не могу. Твоя мать превратила нашу совместную машину в свою личную, а нас — в спонсоров её передвижений. Я предлагаю продать машину, отдать ей её деньги и купить свою.
— Татьян, но мы же договаривались…
— Мы договаривались честно делиться. А получается, что мы платим треть, а пользуемся от силы десятой частью. При этом твоя мать постоянно врёт, создаёт аварийные ситуации и делает вид, что это мы во всём виноваты.
— Но она же старенькая…
— Игорь! — Татьяна аж топнула ногой. — Твоей матери пятьдесят восемь лет! Она здоровее нас обеих! И если она такая старенькая, пусть ездит на автобусе, как все нормальные пенсионеры!
Она была права. Абсолютно, безоговорочно права. И я это понимал, но признать это означало признать, что моя мама — не святая жертва обстоятельств, а обычная эгоистичная женщина, которая привыкла, что сын всё ей прощает.
— Ладно, — сказал я после долгой паузы. — Поговорю с ней.
Разговор с мамой был тяжёлым. Я объяснял, что так дальше продолжаться не может, что Татьяна права, что нужно либо честно выполнять договорённости, либо расставаться с машиной.
Мама плакала, говорила, что я её не люблю, что невестка меня против неё настроила, что в её возрасте ездить на автобусах — это издевательство.
— Мам, но ты же сама нарушаешь все договорённости!
— Я не нарушаю! У меня просто много важных дел!
— А у нас неважные?
— Ну вы же молодые! Вам легче!
Круг замкнулся. Мама была убеждена, что весь мир должен крутиться вокруг её потребностей, а все остальные — это так, статисты.
— Хорошо, мам, — сказал я наконец. — Последний шанс. Если ещё раз нарушишь расписание или солжёшь про поездки — продаём машину.
— Игорёк! Ну что ты! Конечно, я буду соблюдать!
Она соблюдала ровно неделю. А потом опять взяла машину в наш день, потому что «очень нужно было в банк, а завтра банк не работает».
— Всё, — сказал я Татьяне. — Ты права. Продаём.
Когда мы сообщили маме о своём решении, она сначала не поверила, потом обиделась, потом начала плакать, а потом заявила, что она больше не хочет с нами общаться.
— Неблагодарные вы! — кричала она. — Я вас растила, воспитывала, а вы из-за какой-то машины от матери отрекаетесь!
— Мам, мы не отрекаемся. Мы просто хотим иметь свою машину.
— А мне что теперь, пешком ходить?!
— Или на автобусе. Как все нормальные люди.
— Я не нормальная! Я больная, старая, немощная!
Но «больная, старая, немощная» мама через час после нашего разговора поехала на дачу полоть грядки. На автобусе, между прочим. И ничего, доехала.
Машину мы продали через неделю. Маме вернули её деньги полностью, хотя она успела её и поцарапать, и немного подъездить. А ещё через месяц купили себе другую — подержанную, но нашу собственную.
Мама действительно перестала с нами разговаривать. То есть совсем. Если встречала на улице, отворачивалась. Если я приходил к ней, дверь не открывала. Татьяна расстраивалась, думала, что это всё из-за неё, а я… а я впервые за много лет почувствовал себя свободным.
Знаете, оказывается, это очень тяжело — постоянно чувствовать себя виноватым. Виноватым за то, что не угодил, не предугадал, не поступил так, как ожидали. А когда этот груз снимается, вдруг понимаешь, как легко дышать.
Через полгода мама сдалась первой. Позвонила мне на работу и сказала, что хочет поговорить. Мы встретились в кафе, и она долго объясняла, как ей было плохо без общения с сыном.
— Игорёк, ну может, мы помиримся? — спросила она под конец.
— Мам, мы и не ссорились. Ты просто обиделась на то, что мы не захотели жить по твоим правилам.
— Но я же мать! Я лучше знаю, как надо!
— Мам, мне тридцать два года. У меня есть жена, работа, своя жизнь. И я сам решаю, как мне жить.
Она помолчала, а потом вдруг улыбнулась:
— А машинка-то у вас хорошая. Видела вчера во дворе.
— Хорошая, — согласился я. — И что самое главное — наша.
Мы помирились, но отношения стали другими. Мама поняла, что давить на меня чувством вины больше не получится, а я понял, что любить родителей не означает потакать всем их капризам.
А красную малолитражку я иногда встречаю на улицах. Её купила молодая семья с двумя детьми. Интересно, умеют ли они договариваться без расписаний и взаимных обманов? Наверное, умеют. Ведь они покупали машину только для себя, а не на троих с непредсказуемой свекровью.
И знаете что? Наша собственная машина ломается гораздо реже, чем та, общая. Видимо, когда знаешь, что за ремонт платить только тебе, ездишь аккуратнее. А когда можно свалить расходы на других — тут и царапины появляются, и масло забываешь менять, и в лужи лихо врезаешься ночью по срочным делам.
Семейный бюджет — штука тонкая. Но семейная машина — это вообще испытание на прочность отношений. Мы его не выдержали. Зато теперь у нас есть своя машина и мир в семье. А это, согласитесь, дороже любой экономии.