— Ты, Полинка, конечно, молодец. Героиня просто. Но давай смотреть правде в глаза: ты же не настоящая мать. Ты же не рожала, мук этих не терпела. Так, взяла готовенького. Игрушка это всё, сублимация. А генетика — вещь страшная, ещё вылезет твоя «доброта» боком.
Рита отпила кофе из изящной чашечки, аккуратно промокнула идеально накрашенные губы салфеткой и посмотрела на подругу с такой снисходительной жалостью, что у той внутри всё оборвалось.
— Что ты сейчас сказала? — Полина медленно опустила чашку на блюдце. Руки у неё мелко дрожали, но голос прозвучал неожиданно твердо.
— Правду сказала, уж извини. Я же твоя лучшая подруга, кто тебе ещё глаза откроет? Ты вон, носишься с этим Данькой, ночей не спишь, а он тебе даже не кровный. Чужая кровь, Полин. Пойми ты это, пока не поздно.
— Встала и вышла, — тихо, но так, что звенеть в ушах начало, произнесла Полина.
— Чего? — Рита нервно рассмеялась. — Ты из-за правды меня выгоняешь? Из-за чужого приёмыша родную подругу на улицу гонишь?
— Он мой сын. По закону, по сердцу и перед Богом. А ты мне больше не подруга. Вон отсюда, Рита. И чтобы ноги твоей в моем доме не было.
Вот так, дорогие мои, иногда и заканчивается женская дружба, длившаяся без малого тридцать лет. Рвётся, как гнилая нитка, не выдержав испытания чужим счастьем. Оно ведь как в жизни бывает: люди легко сочувствуют твоему горю, охотно плачут вместе с тобой над твоими бедами. А вот пережить твою радость, да ещё ту, о которой сами мечтают до зубного скрежета, ох как не все могут.
А всё началось с того, что Полина и Рита дружили с самого первого класса. Вместе косички заплетали, вместе первую двойку исправляли, вместе на танцы бегали. Обе вышли замуж почти одновременно. Только вот судьбы дальше разошлись.
Рита выскочила за обеспеченного Вадима. Квартира в центре, машина из салона, отдых два раза в год. Жить бы да радоваться, но вот беда — деток Бог не давал. Год не давал, два, пять. Рита по врачам бегала, анализы сдавала, три попытки ЭКО прошла — всё без толку. С каждой неудачей она становилась всё мрачнее, всё острее на язык.
А Полина с её Ильёй жили скромнее. Ипотека, обычные зарплаты. И у них тоже с детьми не клеилось. Только Поля, поплакав пару лет, сказала мужу:
— Илюш, ну чего мы будем жизнь на таблетки да больницы тратить? Столько детей по детским домам сидят, мамку ждут. Давай возьмём? Любви у нас много, на всех хватит.
Илья, мужик основательный и спокойный, только обнял жену. Прошли они Школу приёмных родителей, собрали гору справок, как того закон требует. Опека всё проверила — от доходов до жилищных условий. И вот, спустя год нервотрёпки, привезли они домой маленького Даньку. Ему тогда годик всего был. Мальчонка худенький, глазенки испуганные, как у волчонка.
Рита, когда узнала, сначала вроде как обрадовалась. Прибежала с огромным плюшевым медведем.
— Ой, Полинка, ну смелая ты! Я бы ни за что не решилась. Это же гены! Кто его родители? А вдруг маргиналы какие?
— Рит, — Полина тогда всё на волнение списала, — он теперь наш. И точка. Закон Российской Федерации говорит ясно: усыновлённый ребёнок приравнивается к кровному во всех правах. Но для нас не кодексы важны, а то, что мы его полюбили.
Рита только губы поджала, но промолчала. Кто ж знал, что это молчание — только начало большой и очень некрасивой истории.
Время шло. Данька оттаивал. Щечки порозовели, улыбаться начал, слово «мама» сказал так сладко, что Полина неделю летала, земли не касаясь. Илья с сыном возился каждую свободную минуту: то башню из кубиков строят, то машинки катают. Семья настоящая, тёплая.
А вот Рита приходила в гости всё чаще, и с каждым разом визиты эти оставляли после себя тяжелый осадок.
— Ой, Полин, ну что ты с ним сюсюкаешься? — морщилась Рита, когда Полина дула на разбитую коленку Даньки. — Он же мальчик. Или ты боишься, что он тебя любить не будет, раз ты не родная? Покупаешь его любовь?
— Рита, что ты несёшь? — Илья тогда впервые голос повысил. — Это наш сын. Нормальная мать всегда ребёнка пожалеет.
— Да ладно, Илюш, я же из лучших побуждений, — Рита закатывала глаза. — Вы просто в розовых очках живёте. Кровь — не водица. Я вот когда своего рожу, я его воспитывать буду строго.
Оно бы ничего, да вот только своего Рита всё никак не рожала. И зависть, черная, липкая зависть, начала съедать её изнутри. Ей казалось чудовищно несправедливым, что Полина — обычная бухгалтерша со смешной зарплатой — светится от счастья, гуляя с коляской, а она, успешная и обеспеченная Рита, возвращается в пустую, хоть и дорогую квартиру.
Конфликты нарастали, как снежный ком.
Встретились они как-то в торговом центре. Полина Даньке куртку выбирала, мальчишке уже три года исполнилось, активный стал, непоседа.
— Смотри, Рит, какая классная, желтенькая! — радовалась Полина.
— Да зачем ему такая яркая? Он же у тебя смуглый, глаза черные. Совсем на вас с Ильёй не похож. Выделяется. Люди же смотрят, — громко, так, что продавщица обернулась, заявила Рита. — Сразу видно, что чужой.
Данька, хоть и маленький, а интонации уже ловил. Прижался к маминой ноге, глазенки опустил.
— Он не чужой, — процедила Полина, хватая сына за руку. — Он мой. И прекрати так говорить при нём.
— Ой, какие мы нежные! Психику бережем? Да ему в школе всё равно всё выскажут. Тайно усыновления-то у вас нет, все во дворе знают, что вы его из детдома притащили. Я же о тебе забочусь, дурочка! Чтобы ты потом не плакала, когда он гены свои покажет и из дома сбежит!
Полина тогда просто развернулась и ушла. Дома проплакала весь вечер на плече у мужа. Илья гладил её по волосам и тихо говорил:
— Поль, гони ты её. Зависть это. Страшная, съедающая зависть. Ей плохо, и она хочет, чтобы тебе тоже было плохо. Не пускай её больше к нам.
Но Полина, добрая душа, всё пыталась подругу оправдать. «У неё же горе, она мамой стать не может, гормоны играют после лечений», — думала она. Ох, зря она так думала. Жалость к таким людям — это как бензин в костёр подливать.
Апогеем стала встреча в кафе, где они собрались с общими знакомыми. Была там и Марина, их одноклассница, тоже с ребёнком. Разговор, естественно, зашел о детях: садики, прививки, бессонные ночи.
— Ой, девочки, я вчера до четырех утра не спала, — вздохнула Полина. — У Даньки температура подскочила, зубы задние лезут. Я сегодня как выжатый лимон. Прямо чувствую, как седина пробивается.
И вот тут Рита, демонстративно помешивая латте, выдала ту самую фразу.
— Да какая там у тебя седина, Полин? Тебе ли жаловаться?
— В смысле? — не поняла Марина.
Рита усмехнулась, оглядывая подруг:
— Ну а что? Полина же не знает, что такое настоящий декрет. Что такое токсикоз, когда выворачивает наизнанку. Что такое роды, когда от боли на стенку лезешь. Она взяла готовенького ребенка. Это, девочки, как в магазин за куклой сходить. Выбираешь, которая посимпатичнее, и играешься. А настоящая мать — она кровью и потом свое дитя вынашивает. Так что твоя усталость, Полина — это просто капризы. Тебе радоваться надо, что на халяву мамочкой стала.
За столом повисла такая тишина, что было слышно, как гудит холодильник в углу кафе. Марина сидела с открытым ртом. Полина смотрела на Риту, и внутри у неё что-то с треском лопнуло. Тот самый предохранитель, который годами сдерживал её гнев ради старой дружбы.
— На халяву? — переспросила Полина. Голос её был тихим, но от этого тона Марине захотелось вжаться в стул. — Ты считаешь, что любовь измеряется разрывами в роддоме и токсикозом?
— Я считаю, что природа не дура, — Рита надменно вскинула подбородок. — Кровная связь — это всё. А у вас её нет. Вы просто сожители, по сути.
И вот тут и прозвучали те самые слова, с которых мы начали наш рассказ.
— Встала и вышла, — Полина смотрела прямо в глаза бывшей подруге. — Вон отсюда, Рита.
Рита, фыркнув, подхватила свою дорогую сумочку.
— Да пожалуйста! Оставайся со своим чужим отпрыском. Только потом мне в жилетку не плачь!
Она ушла, гордо цокая каблуками. А Полина осталась сидеть, сжимая в руках холодную чашку. Марина осторожно тронула её за руку:
— Поль… ты как?
— Я прекрасно, Марин. Я просто впервые за долгое время дышу свободно. Как будто камень с шеи сбросила.
Дома Полина всё рассказала Илье. Тот только кивнул и вечером сам позвонил Ритиному мужу, Вадиму. Мужики поговорили коротко, по-существу. Илья предупредил, чтобы Рита больше к их семье не приближалась ни на шаг. Вадим, мужик неплохой, но уставший от вечных истерик жены, только извинился за её поведение.
После этого случая Рита пыталась развернуть против Полины целую кампанию. Звонила общим знакомым, рассказывала небылицы, мол, Полина возгордилась, зазналась, бросила её, Риту, в тяжелый момент. Пыталась давить на жалость: «У меня же депрессия из-за бесплодия, а она, вместо поддержки, меня выгнала! Как так можно? Я просто высказала свое мнение!»
Но люди-то вокруг не слепые. Те, кто знал Полину и видел, как она трясется над своим Данькой, как мальчишка расцвел в их семье, быстро поняли, откуда ветер дует. Пару раз Рите прямо сказали:
— Рит, ты палку-то не перегибай. Мать — не та, что родила, а та, что ночами не спала и в люди вывела. А ты от злости ядом брызжешь.
Не найдя поддержки, Рита обозлилась ещё больше. Но её яд, не находя выхода, начал отравлять её собственную жизнь. Вадим, уставший от вечных скандалов, упреков и срывов жены, подал на развод. Он честно пытался сохранить семью, предлагал и психолога, и то же усыновление, но Рита кричала, что ей «чужие выродки не нужны». Итог был закономерен. Осталась она одна в своей дорогой квартире и совершенно с пустой душой.
А Полина… Полина расцвела. Без токсичного шепота над ухом, без постоянных одергиваний и сомнений, её материнство стало абсолютно счастливым.
Как-то раз, года через два после той ссоры, они столкнулись на улице. Полина вела за руку подросшего Даньку — крепкого, смешливого мальчишку, который без умолку рассказывал маме про какого-то жука. Рита шла навстречу — осунувшаяся, с потухшим взглядом.
Данька, споткнувшись, ойкнул и повис на маминой руке.
— Мам, я чуть не упал!
— Держу, сынок, крепко держу, — Полина подхватила его, поцеловала в макушку.
Она подняла глаза и встретилась взглядом с Ритой. Рита остановилась. Губы её дрогнули, словно она хотела что-то сказать. Может, извиниться? Может, поздороваться? Но Полина просто спокойно кивнула ей, как дальней, почти забытой знакомой, крепче сжала ладошку сына и прошла мимо. Ей не нужно было ничего доказывать. Её счастье шло рядом с ней и называло её самым главным словом на свете.
Вот так и выходит: не в крови дело, а в душе. Родным человека делает не генетика, а любовь, забота и бессонные ночи. А злоба и зависть ещё никого до добра не доводили, только собственную жизнь под откос пускали.
