Я потеряла сознание перед ней — посреди кухни, с детской ложкой в руке. Последнее, что запомнила — поджатые губы свекрови и её привычное: «Говорила же тебе, Аня…» Я знала, что жить с его матерью будет непросто.
Звонок в дверь нарушил тишину дачи. За четыре дня, проведенных здесь, это был первый внешний звук, кроме шелеста страниц книги. Я никого не ждала. Потому и приехала на родительскую дачу – чтобы побыть одна после развода.
«Мам, нам надо поговорить. Я заеду сегодня вечером». Людмила перечитала эти десять слов, пытаясь разгадать их значение. В последнее время сын заезжал всё реже, хотя жили они в получасе езды друг от друга.
Я вертел в руках чашку с рисунком Эйфелевой башни, когда Лена вошла на кухню. Она замерла в дверном проёме. — Зачем ты её достал? — спросила она, кивнув на чашку. Утро вторника. За окном моросил дождь, на плите остывала овсянка.
Дверь в комнату распахнулась. Евгения Петровна замерла на пороге с голубой рубашкой Максима. — Олечка, я тут гладила Максимкины вещи, — она положила рубашку на край кровати, где дремал их трехмесячный сын. — Завтра у него встреча с инвесторами…
— Мой брат Виктор переезжает к нам. Его квартиру отнял риелтор… Всего на полгода, пока суд. Половник выскользнул из рук. В углу Лёша сжался над учебником. — Роман знает? — Конечно, — свекровь подняла бровь.
Телефон зазвонил в половине одиннадцатого. Алексей передал трубку Марине. — Да, мама? Алексей не слышал слов, но узнал интонации. Тёща звонила с претензиями — снова. Головная боль вернулась — третья за неделю. — Две недели не приезжаете!
