Свидетель на поводке
— Пятая колонка. И побыстрее, пожалуйста. Я тороплюсь. Полина подняла взгляд от монитора кассового аппарата. Перед ней стояла классическая представительница породы «я хозяйка жизни, а вы обслуживающий персонал».
Верина полянка
Галина Семёновна стояла посреди кухни как стог сена в грозу — высокая, чёрноволосая, раскалённая до самых кончиков пальцев. Руки в боки, глаза сощурены, и от каждого её слова в оконном стекле, кажется, дрожала рябина, что росла у забора уже лет тридцать и всякое повидала.
Срок давности
— Мам, он сделал предложение. Я перестала тереть и без того до блеска отмытую чугунную сковородку и медленно обернулась. Алине было двадцать четыре, но сейчас, с этим растрёпанным пучком на макушке, в растянутой серой футболке с выцветшим принтом, она выглядела на шестнадцать.
Чужие валенки
Жил в наших краях малец один. Петькою звали. Росту спервоначалу невеликого был, волосёнки светлые, будто солома на жарком солнце выгорела, а глаза — что небо по весне, ясные. Да только печали в тех глазах с малолетства завсегда с избытком плескалось.
Он бросил её беременной
Солнце медленно опускалось за Синий лес, вытягивая по пыльной деревенской улице длинные вечерние тени. Стадо возвращалось с пастбища. Корова Зорька тяжело ступала по мягкой земле, останавливалась у знакомых ворот и глухо мычала, ожидая, когда отодвинут засов.
Дарственная
— Ты бы хоть куртку на мать накинула, Вик. Здесь изо рта пар идет. — Ой, не начинай, а? — Вика раздраженно дернула плечом, запихивая в клетчатую сумку-челнок какие-то старые свитера. — Нормально здесь.
Трижды мама
— Мам, мы решили. Я не выхожу из декрета. Вчера съездила в офис, написала заявление по собственному и забрала трудовую. Ну и… в общем, у нас будет третий. Я медленно поставила чашку с американо на шаткий столик кофейни.