— Баб, ну зачем ты едешь. Я же сказала: не надо. Я сама. Кристина выпалила это в телефон шёпотом, отвернувшись к окну, чтоб не услышал Кирилл. А в трубке бабушкин голос, виноватый, домашний, окал так, что за версту слыхать деревню: — Дак как же, Кристиночка.
— За Эдика бы тебе тогда выйти, Диана. Эдик-то вон в люди вышел, при должности. А этот… Тёща не договорила — только повела рукой в сторону зятя, будто муху со стола согнала. И потянулась за чайником, давая понять, что разговор окончен.
— К субботе освободим. Я уже и мерки сняла. Старое всё вынесем, чтоб и духу от него не было. Прасковья услыхала это из коридора — невестка говорила по телефону, вполголоса, думала, нет никого дома, — и обмерла.
— Славка, не дури. Подойди да поздоровайся. Двадцать лет прошло — не помрёшь. Вячеслав не двинулся. Стоял у колонны в чужом тесном пиджаке, держал нагретый ладонью бокал и смотрел через весь зал — туда, где за столом, с той стороны, сидела она.
— Не ходи туда. Там бирюк живёт. Он детей в погреб сажает и не выпускает. Мелкий Стасик из второго подъезда выпалил это с круглыми глазами, и вся малышня у песочницы согласно закивала: правда, мол, чистая правда.
— Ты бы хоть пальто сняла. Не на минуту приехала. Вероника не сняла. Так и стояла в прихожей отцовского дома в своём городском пальто, не расстёгивая ни пуговицы, будто боялась: расстегнись — и придётся остаться надолго, врасти, сделаться тут своей.
— Телефон оставь в избе. Тут он всё одно не ловит, а будет в кармане — толку от тебя на копейку. Тимур не ответил. Стоял посреди двора в белых кроссовках, уже серых по самые шнурки, и смотрел на деда так, будто того подсунули ему вместо нормального лета.
