Глава 7. Столичные тайны
Дорога на северную межу была вымощена не камнем, а ледяным страхом и запахом гари, который, казалось, намертво въелся в волосы Изольды. Ночь обступила их, как только они миновали городские заставы, скрытые густым, пахнущим речной тиной туманом. Карета шла ходко, но Изольда не чувствовала скорости — она чувствовала только пульсирующую боль в пояснице и липкий холод, ползущий от пола.
Морвейн сидел напротив неё, утопая в тени. Он не шевелился, и в этой неподвижности было что-то неестественное, пугающее. Его дыхание было слишком частым, со свистом вырываясь сквозь стиснутые зубы.
Убежище возникло из тьмы внезапно — массивный, угрюмый остов старого поместья, обнесенный полуразрушенной каменной стеной. Здесь не было огней, не было лая собак. Только мертвая тишина заброшенного сада и шелест голых ветвей, скребущих по обшивке кареты.
— Мы на месте, — голос Морвейна прозвучал надтреснуто.
Когда он попытался подняться, Изольда услышала сдавленный хрип. Он на мгновение замер, вцепившись пальцами в кожаную обивку сиденья, и она увидела, как в тусклом свете пробивающихся сквозь тучи звезд его лицо стало белым, точно свежевыбеленная стена.
Внутри поместья было еще холоднее, чем снаружи. Воздух здесь застоялся десятилетиями, пропитавшись запахом пыли, старого дерева и мышиного помета. Морвейн довел её до небольшой комнаты на первом этаже, где в очаге еще тлели угли — видимо, кто-то подготовил дом к их приезду.
— Ложись, — бросил он, указывая на кровать, застеленную грубым, колючим одеялом.
Он сам попытался разжечь лампу, но его левая рука висела плетью. Пальцы не слушались, выронив огниво. Морвейн замер, глядя на свои руки, и Изольда увидела, как его плечи мелко задрожали.
— Снимите доспех, — тихо сказала она, поднимаясь с кровати. — Вы ранены. Та балка…
— Это пустяки, — отрезал он, но при первой же попытке расстегнуть пряжку на плече его лицо исказила гримаса такой яростной боли, что он невольно осел на скамью у стола.
Изольда подошла ближе. В комнате было почти темно, лишь багровые отсветы углей в очаге плясали на его закованной в сталь фигуре. Она чувствовала его состояние — не через слова, а через ту самую вибрацию в животе. Ребенок внутри затих, притаился, отвечая на тяжелую, ломаную ауру Морвейна. Это была не ложь, не страх. Это была изматывающая, тупая боль и нечеловеческая усталость.
— Не упрямьтесь, господин Инквизитор, — она коснулась его пальцев. Они были ледяными. — Здесь нет ваших стражников. Не перед кем держать лицо.
Морвейн долго смотрел на неё, и в его взгляде Изольда впервые увидела не судью, а человека, который смертельно устал быть сталью. Он медленно кивнул и откинул голову назад, закрывая глаза.
Изольда начала расстегивать ремни. Работа была кропотливой. Кожа затвердела от пота и копоти, пряжки заедали. Она чувствовала тепло, исходящее от его тела сквозь металл, и едкий запах пожара. Когда тяжелый нагрудник со звоном лег на пол, Морвейн облегченно выдохнул, но тут же захлебнулся стоном.
Поддоспешник пропитался кровью. Темное, почти черное пятно расплылось по всей левой лопатке и спускалось к пояснице. Когда Изольда осторожно разрезала ткань его рубахи, она замерла.
Балка не просто ударила его. Она содрала кожу вместе с мясом, оставив глубокую, рваную рану, в которой поблескивали осколки кости. Но не это поразило её больше всего. Вся спина Морвейна была покрыта шрамами. Старыми, побелевшими рубцами от плетей, рваными отметинами от клейм и тонкими, почти незаметными полосами от хирургических ножей. Его тело было картой боли, которую он носил под своим безупречным мундиром.
— Откуда это у вас? — прошептала она, смачивая чистую тряпицу в чаше с водой.
— Столица, — Морвейн даже не открыл глаз, но его челюсти сжались так, что на скулах выступили желваки. — В Ордене не любят тех, кто задает слишком много вопросов. Это были мои «уроки послушания» за первые десять лет службы. Там учат, что истина — это то, что говорит Магистр, а всё остальное — ересь, подлежащая выжиганию.
Изольда начала промывать рану. Морвейн дернулся, его пальцы впились в край дубового стола так сильно, что дерево затрещало. Она действовала уверенно, вспоминая, как лечила кобыл на ферме после неудачной жатвы. Её пальцы были осторожными, но твердыми.
Между ними повисла тишина. Тяжелая, осязаемая, наполненная треском углей и его хриплым дыханием. Изольда чувствовала сквозь свой Дар, как его оборона рушится. На фоне физической боли выплескивалось то, что он копил годами.
— Губернатор… он ведь тоже из ваших? — спросила она, накладывая чистую повязку.
— Он хуже, — Морвейн открыл глаза. В них отражалось пламя очага, делая их похожими на два раскаленных угля. — Он — это лицо того, во что превратился Орден. Мы больше не храним закон, Изольда. Мы храним секреты. Долина — это огромная кладовая, где каждый высокопоставленный ублюдок прячет свой скелет. Элинар знала это. Она собирала эти скелеты, как другие собирают коренья. И «серая гниль» — лишь способ заставить всех замолчать, превратив людей в безвольное стадо.
Он попытался пошевелить рукой, и Изольда мягко, но решительно прижала его плечо, заставляя сидеть смирно.
— Система сгнила до самого основания, — продолжал он, и в его голосе прорезалась такая горечь, что у Изольды защемило сердце. — В Столице сидят люди, которые разучились отличать правду от выгоды. Они пошлют «Серых волков» уничтожить любого, кто посмеет поднять завесу. Сегодня они сожгли мой штаб. Завтра они объявят нас отступниками и назначат цену за наши головы.
Изольда закончила перевязку и закрепила узел. Она не спешила убирать руки. Её ладонь всё еще покоилась на его здоровом плече, чувствуя его дрожь.
— Почему вы помогаете мне? — тихо спросила она. — Вы могли отдать меня Губернатору. Сдать дневник и получить повышение. Вернуть себе покой.
Морвейн медленно повернулся к ней. В этой тесной, холодной комнате, среди запаха пыли и крови, он выглядел почти беззащитным. Его взгляд упал на её живот, который теперь отчетливо выделялся под серым платьем.
Изольда почувствовала мощную волну. Это был не гул, не звон. Это была глубокая, чистая гармония. Её Дар пел. Этот человек перед ней был абсолютно, кристально искренен. В нем не было ни капли той мутной, вязкой лжи, которой был пропитан Веланд.
— Потому что я больше не могу служить лжи, Изольда, — он перехватил её руку своей, здоровой. Хватка была железной, но в ней не было боли. — Веланд предал тебя ради секундной блажи. Орден предал меня ради золота и власти. Мы оба — отбросы этой системы. Но у тебя есть то, чего нет у них. У тебя есть жизнь, которая еще не отравлена их «дымом».
Он посмотрел ей прямо в глаза, и Изольда увидела в них не Инквизитора, а человека, который только что обрел смысл в самом конце своего пути.
— Я даю тебе слово, Изольда, — произнес он, и каждое слово ложилось в тишину комнаты, как клятва на алтарь. — Не как офицер Ордена, не как слуга Казны. Просто как человек, которому больше нечего терять. Я не позволю им уничтожить тебя. Я не позволю Губернатору или Магистрам коснуться этого ребенка. Даже если мне придется сжечь всю Долину дотла и пойти против каждого, с кем я делил хлеб… ты будешь жить. И твоя ферма будет твоей.
Вибрация Дара стала такой мощной, что Изольде на мгновение показалось, будто земля уходит у неё из-под ног. Ребенок внутри толкнулся — сильно, уверенно, словно запечатывая этот уговор. Она видела, что Морвейн не играет. Он только что подписал себе смертный приговор, и он знал это.
— Спасибо… — прошептала она, чувствуя, как горячие слезы наконец прорываются сквозь её плотину.
— Не благодари, — Морвейн осторожно отпустил её руку и попытался встать. — Нам нужно отдохнуть. Завтра мы начнем расшифровывать последние страницы дневника. Элинар упоминала «Черного аптекаря». Если он существует — это наш единственный шанс ударить первыми.
Он ушел в соседнюю комнату, волоча за собой тяжелый плащ, и вскоре за дверью воцарилась тишина.
Изольда легла на кровать, не раздеваясь. Она слушала, как за окном свистит ветер, гуляя по заброшенным залам поместья. Ей было страшно, но этот страх был другим — он больше не парализовал её. Впервые за всё время она чувствовала, что за её спиной стоит не закон, а живой человек, готовый ради неё на всё.
Она положила руки на живот и закрыла глаза. Эта тишина была лишь затишьем перед бурей, которая должна была навсегда изменить лицо Черной Заводи.
