Глава 3. Кладбище на дне
На следующее утро Анну спускали в воду.
Григорий начал готовить её ещё затемно. Шерстяное бельё. Костюм. Манишка. Болты — три штуки, каждый проверен дважды. Грузы. Галоши. Шлем пока стоял на палубе бота, поблескивая медью в свете фонаря.
— Дыши, — говорил Григорий, затягивая ремни грузов. — Ровно дыши. Не думай ни о чём, кроме дыхания. Под водой — главное дыхание. Всё остальное — потом.
Люба стояла рядом, уже одетая в водолазное бельё. Она была второй. Но Воронов решил, что первой пойдёт Анна — одна. Без страховки, без напарника. Разведка.
— Зачем одну-то? — Григорий не скрывал злости. — Парой надо. Парой всегда работали.
— У нас нет времени работать парой, — ответил Воронов. Он стоял чуть поодаль, на краю пирса, и смотрел на озеро. — Глубина — двенадцать метров. Шланг — тридцать. Запас достаточный. Время на дне — двадцать минут, не больше. Задача — осмотр и ориентировка.
— Двадцать минут, — повторил Григорий. — При четырёх градусах. Одна. На незнакомом объекте.
— Двадцать минут, — сказал Воронов так, словно вбил гвоздь.
Григорий замолчал. Повернулся к Анне. Посмотрел на неё — долго, тяжело. Потом взял шлем.
— Слушай сюда, — сказал он негромко, так, чтобы Воронов не слышал. — На дне темно. Фонарь бьёт метра на три, дальше — муть. Не суетись. Двигайся медленно. Ногами — мелкие шаги, не поднимай ил. Ходовой трос — вот эта верёвка — будет привязан к тебе и к боту. Заблудилась — тяни трос и иди по нему обратно. Запуталась — стой на месте и говори мне. Запомнила?
— Да.
— Повтори.
— Медленно. Не поднимать ил. Трос — дорога назад. Запуталась — стою и говорю.
Григорий кивнул. Поднял шлем.
— Ну, с богом. Хотя бога тут давно нет.
Шлем опустился на голову. Мир сжался. Три круга мутного света — передний иллюминатор и два боковых. Собственное дыхание — громкое, близкое, как чужое. Щёлкнул замок.
Потом — трап. Металлические ступеньки, уходящие в воду с борта бота. Анна ступила на первую. Вода плеснула по галошам. Она не чувствовала холода — костюм держал, — но чувствовала давление. Вода обжимала ноги, как тиски.
Вторая ступенька. Третья. Вода — по пояс. По грудь. Давление нарастало, костюм вминался в тело, шерстяное бельё прижималось к коже. Воздух из шланга шипел, наполняя шлем тёплым, резиновым дыханием помпы.
— Слышишь меня? — голос Григория в трубке, далёкий, с треском.
— Слышу.
— Хорошо. Продолжай. Не торопись.
Последняя ступенька. Анна шагнула с трапа. Нога ушла в мягкое — ил, песок, не разобрать. Она качнулась, но грузы удержали её на дне. Восемьдесят килограммов, которые на суше делали её неподвижной, здесь, под водой, превращались в якорь. Без них её вытолкнуло бы на поверхность, как пробку.
Свет погас. Не сразу — постепенно. Серо-зелёная муть сгущалась с каждым шагом от трапа. Анна включила фонарь. Луч упёрся в стену из взвеси — мелких частиц ила, которые кружились в воде, как снег в метель. Видимость — два, может, три метра. Дальше — ничего. Чернота.
Она сделала шаг. Ещё один. Ил поднимался за каждым движением галоши, и фонарь слепил, отражаясь от мутной взвеси. Анна опустила луч вниз, под ноги. Дно было ровным, илистым, мёртвым. Ни водорослей, ни камней. Только ил — толстый, вязкий, серый.
— Иду по дну, — сказала она в трубку. — Видимость плохая. Два-три метра.
— Принял, — голос Григория. — Держи курс по тросу. Объект должен быть прямо по ходу, метров сорок от бота.
Сорок метров. На суше — полминуты. Здесь — вечность. Каждый шаг давался с усилием. Галоши вязли в иле, грузы тянули вниз. Воздух в шлеме становился влажным, тёплым, спёртым. Стёкла иллюминаторов запотевали изнутри.
Анна шла и считала шаги. Двадцать. Тридцать. Тридцать пять.
На тридцать восьмом шагу фонарь высветил что-то впереди. Тёмное, угловатое, неровное. Анна остановилась. Подождала, пока осядет поднятый ил. Подняла луч.
Баржа.
Точнее, то, что от неё осталось. Огромный, расколотый корпус лежал на боку, вдавленный в дно. Борт — проржавевший, чёрный — поднимался из ила, как стена. В обшивке зияли рваные дыры. Из одной торчал обломок мачты, обмотанный тросами. Палуба — вернее, то, что было палубой, — завалена грудой искорёженного металла: перила, трапы, куски надстройки.
— Вижу объект, — сказала Анна. Голос звучал ровно. Она сама удивилась — ровно. — Баржа. Лежит на правом боку. Корпус разломлен.
— Принял, — Григорий. — Двигайся вдоль борта. Ищи вход в трюм.
Анна двинулась вдоль корпуса. Фонарь скользил по ржавому железу, по наростам чего-то бурого — не водоросли, не ржавчина, что-то между. Она старалась не поднимать ил, шла мелкими шагами, как учили. Трос тянулся за ней, ходовой конец привязан к поясу.
Потом она увидела первого.
Он лежал у самого борта, частично вдавленный в ил. Шинель. Ботинки. Руки — раскинуты, неестественно белые. Лицо — Анна не стала смотреть на лицо. Она перевела луч фонаря дальше.
Второй. Третий. Четвёртый.
Они были повсюду. Вдоль борта, на палубе, в обломках. Некоторые — поодиночке, некоторые — группами, сбившимися в кучу, переплетёнными тросами и обломками. Холодная вода Ладоги сохранила их. Они лежали так, словно уснули. Или замерли в тот последний момент, когда поняли, что спасения не будет.
Курсанты. Мальчишки. Мити ровесники. А может, кто-то из них — Митин друг. Или однокурсник. Или тот, кто стоял рядом с ним на палубе, когда вода хлынула внутрь.
— Анна, — голос Григория. Настойчивый. — Анна, отвечай.
— Я здесь. — Она сглотнула. — Тут… тела. Много.
Пауза.
— Знаю, — сказал Григорий. Тихо, без обычной жёсткости. — Не останавливайся. Двигайся дальше.
Анна двигалась. Мимо неподвижных рук. Мимо бледных лиц, которые она заставляла себя не разглядывать.
Она остановилась. Закрыла глаза внутри шлема. Дыхание — громкое, сиплое — заполнило тесное пространство. Стёкла запотели окончательно. Она ничего не видела.
— Дыши, — сказал Григорий. — Медленно. Вдох — три счёта, выдох — четыре. Давай.
Анна дышала. Вдох — раз, два, три. Выдох — раз, два, три, четыре. Ещё раз. И ещё. Стёкла понемногу прояснились.
— Хорошо, — сказал Григорий. — Молодец. Продолжай.
Она продолжила. Обогнула нос баржи — смятый, вдавленный в грунт — и оказалась с другой стороны корпуса. Здесь борт был проломлен, и в дыру можно было заглянуть внутрь, в трюм. Анна подняла фонарь.
Трюм был забит обломками. Доски палубного настила, перекрученные металлические рёбра шпангоутов, какие-то ящики, мешки. И тела — здесь их было ещё больше. Они лежали вповалку, друг на друге, втиснутые в тесное пространство, как… Нет. Анна не стала подбирать сравнение. Некоторые вещи не нуждаются в сравнениях.
И тогда она это заметила.
Сначала ей показалось, что запотел иллюминатор. Картинка перед глазами чуть дрожала, как воздух над раскалённым асфальтом летом. Анна протёрла стекло изнутри перчаткой — не помогло. Дрожь шла не от стекла. Она шла от воды.
Вода вибрировала.
Мелко, едва заметно, но отчётливо. Как будто где-то рядом работал невидимый мотор. Анна посмотрела вниз — взвесь ила, обычно медленная, ленивая, здесь двигалась быстрее, закручиваясь мелкими спиралями. И тела…
Тела лежали не хаотично. Она поняла это не сразу — сначала просто почувствовала, что что-то не так. Потом увидела. Вокруг одного из полузатопленных отсеков трюма тела были разбросаны ровным кругом. Не навалены кучей, не разбросаны случайно. Ровным кругом, как лучи от центра. Словно их раскидало взрывной волной — но изнутри наружу, от центра к краям. Только никакого взрыва не было. Борт в этом месте был цел.
— Григорий, — сказала Анна.
— Слышу.
— Тут… странно. Вода вибрирует. И тела вокруг одного отсека лежат кругом. Как будто их что-то оттолкнуло.
Долгая пауза. Потом в трубке зашуршало — кто-то отобрал микрофон у Григория.
— Опиши точнее, — голос Воронова. Сухой, острый. — Отсек — где? Какой борт? Какая часть корпуса?
— Левый борт. Ближе к корме. Отсек… не знаю, трюмный, наверное. Дверь открыта, внутри завал.
— Контейнер видишь? Стальной куб, ребро примерно метр. Маркировка — белая полоса.
Анна подошла ближе к отсеку. Вибрация усилилась. Она чувствовала её всем телом — не звук, не движение, а что-то третье. Как будто сама вода стала плотнее, тяжелее. Фонарь дрожал в руке. Луч плясал по стенкам трюма.
Она увидела его. В глубине отсека, среди обломков и тел, — угол стального ящика. Тёмный металл, покрытый тонким слоем ила. Белая полоса — еле различимая, но она.
— Вижу, — сказала Анна. — Контейнер. В глубине отсека. Завален.
— Расстояние до контейнера?
— Метров пять. Может, шесть. Подход завален, нужно расчищать.
— Подойди ближе.
Григорий снова отобрал трубку — Анна услышала возню, глухой голос: «Дай сюда, не лезь».
— Анна, — Григорий. — Не подходи. Хватит. Поворачивай назад.
— Подойди ближе, — повторил Воронов. Он явно стоял рядом с Григорием, наклонившись к микрофону. — Это приказ.
Анна стояла. Вибрация гудела в костях, в зубах, в самом черепе. Фонарь высвечивал угол контейнера — тусклый стальной блик в мутной темноте. Пять метров. Шесть шагов — может, восемь в этих галошах. Дорога между телами, обломками, тросами.
Она сделала шаг.
Вибрация скакнула. Резко, как будто кто-то повернул невидимый регулятор. Вода вокруг пошла мелкой рябью. Луч фонаря заметался — нет, это рука дрожала, не луч. Анна сделала ещё шаг. И ещё.
На третьем шагу она наступила на что-то мягкое. Посмотрела вниз — рука. Чья-то рука, вытянутая из-под обломка доски. Белая, восковая. Пальцы раскрыты. Анна перешагнула.
Контейнер был уже рядом — три метра, может, два с половиной. Теперь она видела его лучше. Стальной куб, ребро — около метра. Тяжёлый, вмятый в грунт. Белая полоса шла по верхней грани. На боковой стенке — какие-то выбитые цифры, не разобрать.
Анна протянула руку.
Пальцы в толстой резиновой перчатке коснулись холодного металла.
В тот же момент в наушнике — перекрывая треск помех, перекрывая далёкий голос Григория, перекрывая собственное дыхание — раздался голос.
Тихий. Знакомый. Молящий.
— Аня…
Она застыла.
— Аня, мне холодно. Аня, забери меня отсюда. Пожалуйста.
Митя. Голос Мити. Не похожий, не напоминающий — его голос. Тот самый, с мальчишеской хрипотцой, с привычкой глотать окончания. Тот голос, который она слышала каждый день восемнадцать лет — за завтраком, в коридоре, через стенку комнаты. Голос, который она не могла спутать ни с каким другим на свете.
— Аня, тут темно. Я не вижу. Помоги мне.
Мир поплыл. Стёкла иллюминатора затуманились, но не от конденсата — от чего-то другого. Анна видела контейнер, видела обломки, видела тела — и одновременно видела что-то ещё. Что-то, чего не могло быть. Движение. Среди неподвижных тел — движение. Медленное, вялое, как во сне. Рука, лежавшая у её ноги, — шевельнулась? Нет. Не могла. Не могла шевельнуться. Это вода. Течение. Ил.
— Аня, почему ты не пришла? Мы тонули. Мы звали. Никто не пришёл.
Голос. Голос шёл не из наушника. Он шёл отовсюду — из воды, из стенок шлема, из самого черепа. Он вибрировал в такт с этой жуткой дрожью, которая пронизывала всё — дно, обломки, тела, контейнер, её саму.
— Анна! — Григорий. Далеко. Очень далеко. Как из другого мира. — Анна, отвечай! Что с пульсом? Пульс сто сорок, она паникует, поднимай, я говорю — поднимай!
Ещё голос. Воронов. Ледяной, чёткий:
— Координаты. Мне нужны координаты расположения объекта. Пусть отметит ходовой.
— Да к чёрту твои координаты! — Григорий. Она никогда не слышала, чтобы он повышал голос. — Поднимай девку, слышишь? Поднимай!
— Аня… — голос Мити. Ближе. Совсем рядом. За иллюминатором. — Аня, я тут. Посмотри на меня.
Анна смотрела. Прямо перед ней, в мутной тёмной воде, за толстым стеклом иллюминатора — лицо. Бледное, с открытыми глазами. Русые волосы, медленно колышущиеся в воде. Рот — приоткрытый, как будто пытается что-то сказать.
Она знала, что это неправда. Знала — где-то далеко, на самом краю сознания, за стеной ужаса и горя. Знала, что Митя мёртв. Что тела не разговаривают. Что это — то самое, от чего сходят с ума мужчины-водолазы. Знала.
Но голос был его. И лицо было его. И Анна протянула руку к иллюминатору, как будто могла коснуться этого лица сквозь толстое стекло, и темнота хлынула внутрь шлема, как вода в тонущую баржу, и последнее, что она услышала, был крик Григория в трубке, далёкий, как с другой планеты:
— Тяни! Тяни трос! Поднимай!
Потом — ничего.
Свет.
Серый, мокрый, ослепительный после подводной темноты. Небо. Облака. Лицо Григория — перевёрнутое, красное от натуги. Его руки — огромные, чёрные от машинного масла — откручивали болты манишки. Рядом — Люба. Бледная, с закушенной губой.
— Дышит, — сказал Григорий. — Слава богу. Дышит.
Шлем сняли. Воздух — холодный, сырой, живой — ударил в лицо. Анна закашлялась, согнулась пополам. Её трясло. Всё тело трясло — крупной, неконтролируемой дрожью, от которой стучали зубы и ходили ходуном руки.
— Анна, — Воронов. Он стоял над ней, фуражка надвинута на лоб. — Координаты объекта. Расстояние от точки спуска, направление.
— Отойди, — Григорий встал между ним и Анной. Широкий, тяжёлый, как стена. — Отойди от неё. Сейчас.
— Мне нужен рапорт.
— Рапорт подождёт. Девка только что с того света вернулась, или тебе объяснить, что это значит?
Воронов посмотрел на Григория. Тот не отвёл глаза. Секунда, две, три. Потом Воронов отступил. На полшага, не больше. Но отступил.
Анна сидела на палубе, обхватив колени руками. Дрожь не унималась. В голове — звон, как после контузии. И голос. Митин голос, который всё ещё звучал где-то на дне сознания, затихая, растворяясь, но не исчезая до конца.
— Я его слышала, — сказала она. Тихо, почти шёпотом.
— Кого? — Люба присела рядом. — Кого ты слышала?
— Митю. Моего брата. Он говорил со мной. Оттуда.
Тишина на палубе. Ветер свистел в снастях. Волны плескались о борт. Воронов стоял с непроницаемым лицом, но Анна заметила — его кадык дёрнулся. Один раз. Быстро. Как будто он подавил что-то — испуг, может быть, или тошноту.
— Азотный наркоз, — сказал Воронов ровным голосом. — На глубине двенадцати метров — маловероятно, но при стрессе возможно. Галлюцинации, дезориентация. Классическая картина.
— Это не галлюцинация, — сказала Анна.
— Это галлюцинация. И я не намерен обсуждать диагнозы с человеком без медицинского образования. — Он повернулся к своему помощнику, тому, что сидел в углу с планшетом. — Лейтенант. Костюм.
— Что? — Григорий выпрямился.
— Вы слышали. Лейтенант Смирнов спустится и подтвердит координаты. Лично.
Григорий открыл было рот — но Воронов поднял руку:
— Это не обсуждается.
Лейтенант был молодой — лет двадцать пять, сухощавый, подтянутый. Пока его одевали в скафандр, он держался спокойно. Даже улыбнулся Анне — коротко, сверху вниз, как улыбаются люди, уверенные в своём превосходстве. Григорий закручивал болты молча, с каменным лицом.
Шлем. Щёлкнул замок. Лейтенант тяжело шагнул к трапу.
Анна смотрела, как он погружается. Ступенька за ступенькой. Вода — по колено, по пояс, по грудь. Медный шлем блеснул в последний раз и ушёл под воду.
Григорий сел к помпе. Маховик пошёл — мерно, ритмично. Воздух — в шланг, шланг — в воду, вода — в лёгкие человека на дне. Простая механика жизни.
Пять минут. Десять. Связь потрескивала. Голос лейтенанта — спокойный, деловитый — докладывал: «Вижу корпус. Двигаюсь вдоль борта. Видимость — два метра».
Пятнадцать минут. «Нашёл отсек. Подхожу». Голос чуть изменился — потерял уверенность. Или Анне показалось?
Восемнадцать минут. Тишина.
— Лейтенант, — Воронов наклонился к микрофону. — Доложите обстановку.
Тишина. Треск.
— Лейтенант!
И тогда по связи пошёл звук, от которого Люба вцепилась Анне в руку.
Сначала — смех. Тихий, бессмысленный, булькающий. Потом — вскрик, короткий, как у ребёнка. И потом — крик. Настоящий. Длинный, захлёбывающийся, рвущийся из динамика, как из раны.
— Уберите их! Уберите их из меня! — лейтенант кричал так, что динамик хрипел. — Они внутри! Они ползут! Боже, они ползут внутри головы! Застрелите меня! Слышите? Застрелите!
Григорий рванулся к помпе — закрутил маховик быстрее, погнал воздух. Потом — к лебёдке.
— Поднимай! — крикнул он матросам. — Живо!
Лебёдка заскрежетала. Трос натянулся. Тянули быстро, рывками. Крик по связи не прекращался — перешёл в вой, потом в хрип. Потом замолчал. Это было хуже.
Шлем показался из воды — мокрый, тёмный. Лейтенанта вытащили на палубу. Он был в сознании, но Анна сразу поняла: того человека, который полчаса назад улыбнулся ей сверху вниз, больше не существовало.
Григорий открутил шлем. Под ним — лицо. Белое. Мокрое. Волосы — Анна моргнула, — волосы были седыми. Не серыми, не с проседью — белыми, как у старика. Двадцать минут назад они были тёмными.
Лейтенант смотрел в небо широко раскрытыми глазами и бормотал. Тихо, монотонно, без выражения. Руки — Анна отвела взгляд, но не успела — руки его двигались. Скребли по манишке. Пальцы цеплялись за горловину рубахи и тянули, рвали, как будто он пытался содрать с себя кожу.
— Черви, — бормотал он. — Черви. Грызут. Внутри. Видите? Видите их?
Григорий накинул на него шинель. Двое матросов подхватили лейтенанта и понесли к берегу. Его ноги волочились по палубе, оставляя мокрый след.
На палубе стало тихо. Только помпа ещё хлюпала.
Воронов стоял у борта и смотрел на воду. Лицо — неподвижное, как маска. Но руки, заложенные за спину, — Анна это видела — были сжаты в кулаки. Так сильно, что побелели костяшки.
— Ну что, — сказала Люба. Голос у неё был хриплый, но ровный. — Тоже азотный наркоз? На двенадцати метрах? При стрессе?
Воронов не ответил. Развернулся и ушёл с палубы. Быстро, не оглядываясь. Каблуки простучали по доскам пирса и стихли.
Григорий сел на ящик у помпы. Достал из кармана фартука тряпку, вытер руки. Медленно, тщательно, палец за пальцем.
— Григорий, — сказала Анна.
— Чего?
— Это не азотный наркоз.
— Знаю.
— Что это?
Григорий посмотрел на неё. Потом — на озеро. Потом — снова на неё.
— Не знаю, — сказал он. — Но те, первые — водолазы, которых он сюда привёз до вас, — они вернулись точно такие же. Кто выл, кто молчал, кто стены головой бил. Семеро крепких мужиков, каждый по десять лет под водой. Семеро. За неделю — все семеро.
Он замолчал. Убрал тряпку. Положил руку на маховик помпы — привычным жестом, как на плечо старого друга.
— А ты, — сказал он Анне, — ты оттуда вернулась. Напуганная, но вернулась. С головой. Целая.
Анна не ответила. Она смотрела на озеро — серое, ровное, бесконечное. Где-то там, на глубине двенадцати метров, в темноте, в иле, среди мёртвых мальчишек, стоял стальной ящик. И ей предстояло туда вернуться.
Рядом тихо встала Люба. Прижалась плечом. Ничего не сказала. Просто стояла рядом.
Ветер нёс с озера запах железа и холода. Где-то далеко, за облаками, прогудел самолёт — свой, чужой, не разобрать. На пирсе качался фонарь, и тени прыгали по мокрым доскам, как живые.
Григорий крутнул маховик помпы — просто так, по привычке — и негромко сказал:
— Ладно. Завтра — снова.
