Голос из стены 3

Глава 3. Имя на стене

Обои отходили легко — как кожура с варёной картошки. Марина поддевала край ногтем, тянула, и целый пласт отваливался с сухим треском, обнажая серую штукатурку. Под первым слоем оказался второй — бурый, в мелкий ромбик, — а под ним третий, совсем уже ветхий, бумажный, без рисунка.

— Три слоя, — сказала Соня. Она стояла рядом, держала фонарик от телефона. — Это вообще законно?

— Раньше так делали. Клеили поверх старых.

— А поверх этих ещё клеили?

— Соня, ты мне светишь или допрос ведёшь?

Соня фыркнула, но фонарик не убрала.

Суббота, второй выходной в новом городе. Марина решила начать с комнаты Сони: именно здесь, у дивана, обои вздулись пузырём и отставали чешуйками. Вчера Соня ковыряла этот пузырь и нашла под ним что-то — царапину, букву, непонятно. «Мам, тут написано что-то», — сказала она таким голосом, каким обычно говорила «мам, я опять забыла ключи». Без драмы. Просто факт.

Марина думала — след от гвоздя. Или детские каракули, какой-нибудь «Петя» восьмидесятого года. Она вообще думала про другое: про то, что в понедельник первая зарплата, и надо заплатить за электричество, и ещё Игорь прислал СМС — «Как Соня? Как школа?», два вопроса, без подписи. Марина ответила «Нормально» и убрала телефон.

Но Соня не отставала.

Третий слой пошёл тяжелее. Бумага присохла к штукатурке намертво, рвалась клочьями. Марина взяла шпатель из бабушкиного ящика на кухне — рядом с молотком, тремя отвёртками и ножовкой, завёрнутой в газету «Призыв» за девяносто второй год. Зачем бабушке ножовка — спросить было не у кого.

Шпатель скрежетнул по штукатурке. Марина расчистила участок у плинтуса — с ладонь, не больше.

И увидела.

Карандаш. Простой, графитный. Кто-то писал прямо по штукатурке — мелко, аккуратно, не детская рука. Буквы выцвели, но читались.

«Полина К. 1924»

И ниже, тем же почерком, мельче: «комн. 3».

— Полина, — прочитала Соня вслух. — Ка. Тысяча девятьсот двадцать четыре.

Марина провела пальцем по буквам. Штукатурка сухая, шершавая, палец запылился серым.

— Тут коммуналка была, — сказала она. — Бабушка рассказывала. После революции дом нарезали на квартиры. Жила какая-то Полина. Подписала стену — как сейчас в подъездах пишут.

— В двадцать четвёртом году?

— Ну да. Сто лет назад. Люди и тогда писали на стенах.

Соня присела на корточки. Разглядывала надпись, наклонив голову. Волосы упали на лицо — тёмные, нечёсаные, третий день.

— А кто она такая?

— Понятия не имею. Женщина, жила здесь. Полина на букву К. Комната три — может, наша и есть.

— А почему она написала своё имя на стене?

Марина выпрямилась. Колени хрустнули — обидно, в тридцать восемь лет, но хрустнули.

— Не знаю. Может, метила комнату. Может, скучно было.

— В двадцать четвёртом году скучно — это да. Интернета не было.

— Зато была жизнь.

— Я пошутила, мам.

Марина хотела улыбнуться — и поймала себя на том, что вглядывается в надпись. Округлые буквы, ни одного нажима, словно человек боялся надавить. Марина, которая шестнадцать лет заполняла ведомости от руки, разбиралась в почерках, как другие — в лицах. Этот почерк ей что-то напоминал, а что — она не понимала, и злилась на себя за это, потому что бухгалтер, который не может сформулировать, — плохой бухгалтер.

Ерунда. Стена. Надпись. Сто лет.

— Ладно, — сказала она. — Остальное потом. Пошли обедать.

***

Обед вышел скомканный: макароны, сосиски из холодильника, чай. Соня ела молча, быстро, потом ушла к дивану, к телефону.

Марина мыла посуду и смотрела в окно. Двор, тополь, скамейка. Напротив — одноэтажный дом, в палисаднике последние астры, коричневые по краям. Кто-то вывесил стирку на верёвке — наволочки, полотенца. Ветер надувал их, как паруса.

Тихая квартира, в которой когда-то жила Полина К., а теперь живёт Марина Ветрова из Владимира, разведённая, с четырнадцатилетней дочерью и шпателем в руке.

К вечеру разобрала ещё одну коробку — «РАЗНОЕ». Фотоальбом, документы в папке, грамота Сони за третий класс — «За отличную учёбу», золотые буквы на картоне. Пять лет назад. Другая школа, другой город, другая жизнь. Марина сунула грамоту в ящик бабушкиного комода. Ящик пах нафталином и сухой лавандой.

Легла в десять. Раскладушка, одеяло, потолок, трещина от окна до люстры — разветвляется у плафона, сужается к окну. За неделю выучила наизусть, как карту.

Уснула быстро.

***

Часы на телефоне показывали 2:47.

Соня не постучала — открыла дверь и встала на пороге. Марина проснулась от сквозняка: дверь впустила холод из коридора, и она открыла глаза.

— Что?

Соня стояла босиком на паркете, в Марининой старой футболке с надписью «Владимирский марафон 2019» — до которого Марина, разумеется, не добежала, потому что и не бежала, а футболку ей всучили на работе, когда разгружали спонсорские коробки.

— Мам, — шёпотом, хотя шептать было не от кого. — Там голос.

— Какой голос?

— Женский. Тихий. Как будто за стеной кто-то разговаривает.

Марина села. Раскладушка скрипнула.

— Соседи? Зинаида Павловна?

— Нет. Не оттуда. Изнутри. Прямо из стены. И она имя называет. Повторяет одно и то же. «Настя». Тихо так, как будто зовёт кого-то. И не может дозваться.

Марина встала. Пол ледяной — ступни обожгло. Накинула бабушкин халат, прошла за Соней в комнату.

Свет. Диван разобран, подушка скомкана. На полу — телефон, экраном вниз.

— Где?

Соня кивнула на стену — ту самую, с надписью. Карандашные буквы «Полина К. 1924» бледнели на расчищенном пятачке штукатурки.

Марина подошла. Прижала ладонь. Холодная. Гладкая. Кирпич, штукатурка, сто лет.

Ничего.

Простояла так полминуты. Тишина. Кран на кухне: кап. Трубы в перекрытиях — далёкое, глухое бульканье.

— Я ничего не слышу.

— Сейчас перестала. Когда я ушла — перестала.

— Может, ты засыпала. Полусон — это бывает. Человек думает, что не спит, а мозг уже подкидывает…

— Мам. Я не спала. Я в телефоне сидела. Читала. И услышала.

Марина убрала руку от стены. Вытерла ладонь о халат — машинально, словно стена испачкала.

— Хорошо. Допустим, голос. Допустим, «Настя». Кто такая Настя?

— Я не знаю. Это она знает.

— Кто — она?

— Та, которая говорит.

— Та, которая говорит, — это стена, Соня. Трубы. Перекрытия. Дому сто лет. Бабушка всю жизнь здесь прожила…

Она осеклась. Зинаида Павловна, на прошлой неделе, с пирожками: «Бабушка твоя тоже слышала…» Марина оборвала мысль. Нет. Скрипы. Старый дом.

— Ложись. Оставлю дверь открытой. Если услышишь — зови.

— Ты мне не веришь.

— Я верю, что ты что-то слышала. Но это не голос. Это дом.

Соня легла. Повернулась к стене — передумала, повернулась к двери.

Марина погасила верхний свет, оставила ночник — бабушкин, жёлтая пластмассовая сова с лампочкой внутри, семидесятые годы. Сова светилась мутным оранжевым.

Ушла к себе. Легла.

«Настя». Женский голос.

Чушь. Стресс. Новый город, развод, суд — четырнадцать лет, гормоны, фантазия. Днём нашли надпись — ночью подсознание дорисовало. Это нормально. Это объяснимо.

А если нет?

Марина перевернулась на бок и слушала. Кран. Трубы. Далеко на улице собака тявкнула и замолчала.

Никакого голоса.

Уснула в четвёртом часу.

***

Утром Соня сидела на кухне и рисовала.

Марина вышла в полвосьмого — чайник, хлеб, масло. Соня уже одета, рюкзак у двери. Сидела с тетрадкой по алгебре, открытой на последней странице, и водила карандашом.

— Доброе утро. Чай будешь?

— Угу.

Марина намазала хлеб, поставила перед Соней. Заглянула через плечо.

Не формулы.

Лицо. Женское. Карандашом, на полях — мелко, на два сантиметра. Но отчётливо: овал, высокий лоб, брови вразлёт. Волосы убраны назад — коса или пучок. И рот — чуть приоткрытый, словно женщина хотела что-то сказать и не успела.

— Это кто?

Соня пожала плечами.

— Не знаю. Нарисовалось.

— В смысле — нарисовалось?

— Проснулась и вот. Лицо стоит перед глазами. Я его не придумала. Оно само.

Марина взяла тетрадку. На обложке — «Ветрова Софья, 8 «Б», алгебра». На последней странице — лицо незнакомой женщины. Не подростковый рисунок — не аниме, не сердечки, — а как будто кто-то это лицо видел наяву. С тенями. С морщинкой у рта. С чем-то в глазах — не грусть, не страх, а что-то третье, между ними, для чего, наверное, и слова нет.

Соня в жизни не рисовала ничего сложнее стикеров в мессенджере. На ИЗО в старой школе — тройка с минусом.

— Красиво, — сказала Марина. Голос вышел ровный. Бухгалтерский.

— Мам, я не умею рисовать. Ты же знаешь.

— Собирайся. Опоздаешь.

Соня допила чай. На пороге обернулась.

— Мам, а Настя — может, это кто-то, кто здесь раньше жил?

— Может быть.

— Голос не меня звал. Он вообще не знал, что я тут. Он звал кого-то, кого давно нет.

Дверь закрылась. Шаги по лестнице — быстрые, лёгкие.

Марина осталась на кухне. Чайник остывал. За окном — серое утро, тополь, ветер.

Она взяла тетрадку. Открыла.

Женщина на рисунке смотрела мимо — куда-то вбок, за поля, туда, где кончалась бумага. Рот приоткрыт. Слово на губах — непроизнесённое, застрявшее.

Марина закрыла тетрадку и убрала на холодильник. Подальше.