Глава 4. Допрос
«Следователь смотрел на меня как на врага. А я-то думала — враг за линией фронта.»
В отделении воняло махоркой, потом и чем-то кислым — капустой, что ли? Провели по коридору, втолкнули в кабинет. Маленький, душный, одно окно забрано решёткой. Лампочка под потолком еле теплится.
За столом сидел капитан. Круглое лицо, глазки маленькие, цепкие. Смотрит — будто насквозь просвечивает.
— Садитесь.
Села. Руки на колени положила, чтобы не видно было, как дрожат. А они дрожали, чего уж там.
Капитан листал какие-то бумаги. Долго листал, не торопился. Психологический приём, я понимала. Хочет, чтобы я занервничала, начала оправдываться. Не дождётся.
— Итак, — он поднял голову. — Гражданка… заведующая хлебопекарней номер три. Так?
— Так.
— На вас поступил сигнал. Незаконный сбор продовольствия. Ездите по колхозам, выманиваете у людей зерно. Под предлогом помощи эвакуированным.
— Не под предлогом. Помощь настоящая.
Положила на стол разрешение. Он взял, повертел, хмыкнул.
— Бумажка — бумажкой. А куда зерно девается? Может, на базаре продаёте? Спекуляция в военное время — сами знаете, что за это.
— На пекарне зерно. На складе. Можете проверить.
— Проверим, не сомневайтесь, — он откинулся на стуле. — А пока расскажите-ка мне, гражданка, чья была идея по колхозам ездить? Кто надоумил?
— Моя идея. Дети голодные, область муку не даёт. Вот и поехала.
— Сами? Без приказа начальства?
— Без. Начальству не до того.
Он сложил руки на животе. Смотрел на меня, как сытый кот на мышь.
— Инициативная какая. Самодеятельность развела. А знаете, как это называется? Подрыв социалистической экономики. Са-бо-таж.
— Саботаж — это когда вредят. А я детей кормлю.
— Это вы так считаете. А может, вы нарочно у колхозов зерно выкачиваете? Чтобы план сорвали? Диверсия, а?
Я посмотрела ему в глаза.
— Товарищ капитан. У меня сын на фронте погиб. Неделю назад похоронку получила.
Достала из кармана, положила на стол рядом с разрешением.
— Вот. Можете прочитать. Я что, по-вашему, враг народа? Диверсант?
Он взял похоронку, пробежал глазами. Что-то в его лице дрогнуло. Или показалось.
— Сочувствую вашему горю. Но это не снимает ответственности.
— Какой ответственности? — я подалась вперёд. — Я по закону действую. Вот разрешение, вот печать. Люди добровольно зерно дают. Никого не заставляю.
— А откуда мне знать, что добровольно? Может, запугиваете? Документами поддельными трясёте?
Ну вот, опять. Нарочно злит, хочет, чтобы сорвалась. Не выйдет, товарищ капитан. Не на ту напал.
— Проверяйте, — сказала я ровно. — Звоните в облисполком. Езжайте в колхозы, людей опросите. Мне скрывать нечего.
Допрос тянулся три часа. Может, четыре — я счёт времени потеряла. Капитан крутил и так, и эдак. То ласковый, то жёсткий. Где взяла транспорт? Кто помогал? Сколько собрала? Куда дела?
Я отвечала одно и то же. Всё по закону. Всё для детей. Проверяйте.
Под утро он, видно, устал. Или надоело.
— Ладно, — буркнул. — Пока свободны. Но из города — ни ногой. Будем разбираться.
— А зерно?
— Что — зерно?
— Оно на складе. Детям есть нечего. Можно использовать?
Он помолчал. Потёр переносицу.
— Используйте. Но каждый грамм — под вашу ответственность. Если что-то пропадёт…
— Не пропадёт.
Вышла на улицу. Солнце уже встало, бьёт в глаза. Город просыпается — бабы с вёдрами идут, где-то корова мычит. Обычное утро. А я стою на крыльце милиции и думаю: пронесло. Пока — пронесло.
На пекарне меня ждали. Петрович, Тоня, Анна Ильинична — все трое на лавке у ворот. Серые, невыспавшиеся.
Тоня вскочила, кинулась навстречу.
— Зоя Михайловна! Что там? Что сказали?
— Ничего страшного. Проверка. Разберутся — отпустят.
— А зерно?
— Наше зерно. Давайте работать.
Анна Ильинична подошла, взяла меня за руки. Пальцы у неё холодные, сухие.
— Зоя Михайловна, это из-за нас всё. Из-за наших детей. Простите нас…
— Перестаньте. — Я высвободила руки. — Идите к детям. Скажите — сегодня будет хлеб. Настоящий, пшеничный.
Она кивнула, пошла. А я смотрела ей вслед и думала: вот ради чего. Вот ради этого всё.
Молоть зерно пришлось вручную — электричество давали с перебоями. Девчонки крутили жернова посменно, по полчаса каждая. Руки в кровь стирали, но не жаловались.
К обеду намололи на первую партию.
Хлеб вышел — загляденье. Пшеничный, румяный, пахнет так, что голова кружится. Давно такого не пекли. Обычно-то мешали что попало — отруби, жмых, картофельную шелуху. А тут — чистая пшеница.
— Красота какая, — Тоня вытащила из печи каравай, понюхала. — Аж есть жалко.
— Ничего. Съедят.
К школе пошли втроём. Несли хлеб в корзинах, накрытых полотенцами. На крыльце уже толпились дети — видно, кто-то сказал.
И тут я её заметила.
Маленькая девочка. Лет шести, может, семи. Худенькая, бледная, глазищи — на пол-лица. Стоит в стороне от других, прижимает к груди тряпичную куклу.
— Это кто? — спросила я у Анны Ильиничны.
— Лида. Из младшей группы. Родителей на её глазах убило. Прямое попадание в дом. Она во дворе была, одна уцелела. С тех пор почти не говорит.
Лида. Я смотрела на неё — и видела Ванечку. Не лицом, нет. Он был другой, мальчик, русый, курносый. Но глаза… Глаза такие же. Глаза ребёнка, который видел то, чего видеть нельзя.
Подошла к ней. Присела на корточки.
— Привет. Хочешь хлеба?
Молчит. Смотрит. Куклу к себе прижимает.
— Вкусный хлеб, — я достала из корзины кусок. — Попробуй.
Она медленно протянула руку. Взяла. Откусила. И вдруг — улыбнулась. Чуть-чуть, краешком губ.
— Спасибо, — прошептала.
Первое слово за месяц, как потом сказала Анна Ильинична.
Вечером, когда детей накормили и уложили, я сидела в конторе. Думала. О Лиде. О Ванечке. О том, как жизнь иногда выворачивается.
Постучали.
— Войдите.
На пороге — человек в штатском. Невысокий, худощавый, лицо усталое. Я его раньше не видела.
— Добрый вечер. Вы заведующая?
— Я. А вы кто?
Он прошёл, сел напротив.
— Из обкома партии. Приехал разобраться с вашим делом.
Опять. Сначала милиция, теперь обком. Куда ещё — в Москву?
— Разбирайтесь. Бумаги на месте, зерно на складе.
Он усмехнулся.
— Я не проверять приехал. Я понять хочу — как вы за четыре дня собрали семьсот килограммов зерна? Без машины, без поддержки, без ничего?
— На телеге. С двумя помощниками. По сёлам ездила, просила.
— И люди давали?
— Давали.
Он покачал головой.
— Знаете, что мне ваш капитан из милиции сказал? Что вы, вероятно, спекулянтка. Или диверсант. И вас надо судить.
— А вы как думаете?
Он помолчал. Смотрел на меня, будто взвешивал.
— А я думаю, что таких, как вы, надо не судить. Награждать надо.
Я опешила.
— То есть?
— То есть — я приехал помогать. Завтра привезу разнарядку из области. Дополнительные пайки для детдома. И распоряжение колхозам — выделять вам зерно в первую очередь.
— А капитан?
— С капитаном я разберусь. Погорячился он.
Когда он ушёл, я долго сидела, глядя в стену. Не верила. Вот так — приехал, помог, уехал. Без угроз, без волокиты. Просто взял и помог.
Бывают же люди.
Той ночью мне снилась Лида. Стояла передо мной, держала за руку и говорила: «Тётя Зоя, не уходи». А я отвечала: «Не уйду. Обещаю.»
