Глава 5. Лида
«Она была ничья. Как и я теперь. Может, поэтому мы друг друга и нашли.»
Месяц прошёл. Август сменился сентябрём, жара спала, по утрам над рекой ложился туман — густой, молочный. Листья на тополях пожелтели.
Дети ожили. Уже не бродили тенями, начали играть, смеяться, даже драться между собой. Нормальная жизнь. Ну, насколько она может быть нормальной в войну.
Муку теперь привозили регулярно — тот человек из обкома слово сдержал. Негусто, но на двести граммов каждому хватало. Плюс каша. Картошка из подсобного хозяйства. Иногда — молоко от колхозных коров.
Капитан из милиции больше не появлялся. Говорили — перевели куда-то. Туда ему и дорога. Не жалко ни капли.
А я… я всё чаще заглядывала в школу. Говорила себе — проверить, как дети. Посмотреть, хватает ли хлеба. На самом деле — искала глазами Лиду.
Она всегда была где-то в стороне. Сидела на подоконнике, смотрела в окно. Или бродила по двору одна, разговаривая со своей куклой. Другие дети её сторонились — не злились, нет. Просто не понимали. Она была слишком тихая. Слишком другая.
Как-то раз — в начале сентября — я застала её в коридоре. Сидела на полу, прижавшись спиной к стене. Плечи вздрагивали. Плакала — беззвучно, как взрослая.
— Лида? Что случилось?
Она подняла голову. Глаза красные, опухшие.
— Маша… — прошептала.
— Кто?
— Кукла. Маша. Мальчишки забрали. Порвали.
Протянула мне то, что осталось. Тряпичное тельце, разодранное пополам. Голова отдельно, руки-ноги — отдельно.
— Это мама сшила, — голос у неё дрогнул. — Когда я маленькая была. Мама…
И снова заплакала.
Я села рядом. Прямо на пол, плевать на платье.
— Знаешь что? Давай её починим. Я шить умею. Зашьём, набьём ватой. Будет как новая.
Она посмотрела недоверчиво. С надеждой.
— Правда?
— Правда. Пойдём ко мне. У меня нитки есть.
В тот вечер мы сидели в моей каморке при пекарне и чинили Машу. Лида смотрела, как я орудую иголкой. И — разговаривала. Впервые за всё время. Обрывками, запинаясь, но говорила.
— Мама красивая была. И добрая. Пирожки пекла.
— С чем пирожки?
— С капустой. И с яблоками. У нас сад был. Яблони большие, старые. Красные яблоки, сладкие.
— А папа?
Она замолчала. Надолго.
— Папа на фронте был. Ещё до… до того. А потом бомба прилетела. Прямо в дом.
— Ты видела?
— Да. Я во дворе была. Играла. А потом — бах. И дома нет. И мамы нет. Ничего нет.
Я отложила шитьё. Взяла её за руку — маленькую, холодную.
— Лида, послушай. Мама и папа тебя любили?
— Да.
— Значит, они хотели, чтобы ты жила. Чтобы выросла. Стала счастливой. Понимаешь?
Она кивнула. Слёзы текли по щекам, но она не всхлипывала.
— У меня тоже сын был, — сказала я. — Ваня. Он на войне погиб. Недавно.
— Вы тоже плакали?
— Плакала. Долго. А потом поняла — если буду только плакать, ничего хорошего не сделаю. Ни себе, ни людям. А Ваня бы этого не хотел.
— Откуда вы знаете?
— Знаю. Он мне снится иногда. Улыбается. Говорит: «Мам, ты молодец». Значит — правильно делаю.
Лида молчала. Думала. Потом сказала тихо:
— Мне мама тоже снится. Только она грустная.
— Это потому, что ты грустная. Когда ты будешь радоваться — и мама будет. Вот увидишь.
С того вечера Лида приходила ко мне каждый день.
После обеда, когда у других детей был тихий час, она прибегала на пекарню. Сидела рядом, пока я работала. Помогала — как могла. Месила тесто маленькими ручками. Слабенькая была, худенькая, но старалась.
И говорила. Без умолку говорила — наверстывала месяцы молчания. Про маму, про папу, про яблоневый сад. Про соседскую собаку, которая тоже погибла. Про куклу Машу, которая теперь «как новенькая, даже лучше».
Анна Ильинична заметила, конечно.
— Зоя Михайловна, она к вам привязалась.
— Знаю.
— Это хорошо. Ей нужен кто-то… надёжный. Но…
— Что — но?
Она помялась.
— Война когда-нибудь кончится. Детей будут возвращать родственникам. Устраивать в семьи. У Лиды никого не осталось, но её могут удочерить. Увезти.
Я это понимала. С первого дня понимала. Но каждый раз, когда Лида брала меня за руку, заглядывала в глаза — что-то внутри переворачивалось.
— Война ещё идёт, — сказала я. — До конца далеко. Пусть пока будет как есть.
В середине сентября случилось ЧП.
Двое мальчишек из старшей группы сбежали. Решили на фронт пробираться — мстить за отцов. Их поймали на станции, вернули. Анна Ильинична металась — не знала, что делать.
— Они же снова сбегут! Упрямые как бараны!
— Давайте я поговорю.
— А что вы им скажете?
— Найду что.
Мальчишкам было тринадцать и четырнадцать. Худые, угрюмые, взгляд — волчий.
— Чего надо? — буркнул старший.
— Поговорить.
— Не о чем нам разговаривать.
Я села напротив. Помолчала.
— На фронт, значит, собрались?
— Ну. Наше дело.
— Ваше, — согласилась я. — Только вот что скажу: вас бы там убили. В первый же день.
Они переглянулись.
— Потому что война — не приключение. Это грязь, кровь, смерть. Мой сын там погиб. Двадцать один год, здоровый парень, обученный. И то — не уберёгся. А вы? Ни стрелять не умеете, ни окопы рыть. Пушечное мясо — вот что вы для немца.
Молчат. Глаза в пол.
— А что нам тут делать? — огрызнулся младший. — Сидеть? Кашу жрать?
— Работать. Думаете, в тылу герои не нужны? Кто хлеб печёт, пока солдаты воюют? Кто станки на заводе крутит? У нас на пекарне рук не хватает. Хотите — приходите. Дело настоящее.
Они переглянулись снова.
— А возьмёте? — спросил старший.
— Возьму. Если слово дадите — не сбегать.
Долго молчали. Потом старший кивнул.
— Ладно. Даём слово.
С того дня у меня появились два помощника. Таскали мешки, кололи дрова, развозили хлеб по столовым. Работали на совесть. Не жаловались.
А Лида приходила как обычно. Садилась в уголке, смотрела. Иногда засыпала прямо на мешках — свернувшись клубочком, прижав к себе Машу.
Я смотрела на неё и думала: вот оно. Вот моё новое. Маленькое, хрупкое, в любой момент могут отнять. Но — моё.
Я тогда ещё не знала, что через неделю всё изменится. Приедет комиссия из Москвы. И мне придётся выбирать — так, как никогда в жизни не выбирала.
