Глава 4. Капкан в глуши
Уральская тайга их не приняла. Она била по лицам хлесткими, мокрыми еловыми лапами, царапала кожу, слепила ледяным ливнем и пыталась намертво засосать ботинки в чавкающую торфяную жижу.
Они шли уже больше часа. Время растворилось в монотонном, изматывающем ритме: шаг, хруст, хриплый вдох, рывок ноги из грязи, шаг.
Агния шла первой, прокладывая путь. Фонарь включать было нельзя — в ночном лесу белый луч видно за километры, а у корпоративных ликвидаторов наверняка были армейские тепловизоры. Она светила себе под ноги крошечным тактическим фонариком с красным светофильтром, ориентируясь вслепую, по памяти.
— Правее бери, — бросила она через плечо, тяжело дыша. — Там топь. Иди по корням.
Виктор не ответил. Только прерывистый, сипящий выдох за ее спиной подтвердил, что он услышал. Он тащил Льва, плотно завернутого в его куртку. Препарат всё еще работал: мальчик висел на руках отца тяжелым, безвольным кулем, не реагируя на тряску. Тащить пятнадцать килограммов мертвого веса по бурелому, имея рваную кровоточащую дыру в боку, было за гранью человеческих возможностей. Но Виктор пер вперед на чистом, зверином упрямстве, стиснув челюсти так, что скрипели зубы.
Агния знала эту тропу. Местные называли ее «Волчья гать» и не совались из-за гиблых болот. Но три года назад, выстраивая свою параноидальную сеть путей отхода, она нашла в предгорьях старое охотничье зимовье.
Подъем начался резко. Жидкая грязь сменилась острыми камнями, покрытыми скользким лишайником. Ледяной штормовой ветер на склоне пробирал до костей, безжалостно выдувая остатки тепла из промокшей насквозь одежды.
Сзади раздался глухой стук. Агния резко обернулась. Силуэт Виктора осел на мох, тяжело привалившись к стволу гнилой березы. Он бережно, из последних сил, спустил Льва на землю, придерживая здоровой рукой.
— Минуту, — прохрипел он. Голос откровенно дрожал.
Агния шагнула к нему вплотную. От Виктора пахло ледяным дождем, гарью и горячим, железистым запахом свежей крови. Швы не выдержали. Она молча перекинула ремень тяжелого дробовика за спину, нагнулась и попыталась подхватить спящего Льва на руки.
— Я понесу его, — жестко сказала она.
— Ты не потянешь… оружие, рюкзак… — он инстинктивно вцепился в куртку сына, не желая отдавать.
— Вставай! — ее шепот хлестнул злее ветра. — Иди след в след. Окровавленного мужика я тащить на себе не смогу.
Она не просила, она приказывала. Виктор со стоном разжал пальцы. Агния забрала у него тяжелый рюкзак, повесив его себе на грудь, но Льва оставила отцу. Он понесет свой крест сам.
Заимка вынырнула из мрака внезапно — низкий, почерневший от времени сруб, почти вросший в землю. Агния навалилась плечом на тяжелую, разбухшую от влаги дверь, обитую старым войлоком. Она поддалась с глухим скрипом. Внутри пахло древесной пылью, мышами и промерзшей смолой. Но здесь не было ледяного ветра. И не было дождя.
Виктор ввалился внутрь следом, плечом захлопнул дверь и задвинул тяжелый деревянный засов. Его ноги окончательно подкосились, и он рухнул прямо на земляной пол. Озноб от кровопотери и адреналинового отката брал свое.
— Чисто? — прохрипел он, роняя голову на грудь.
— Да. Я проверяла летом, — Агния скинула с плеч тяжелый рюкзак и дробовик. Руки дрожали так, что она едва могла расстегнуть молнию. — Давай его сюда.
Она уложила Льва на широкие деревянные нары, застеленные сухим лапником, и бросилась к крошечной ржавой печурке в углу. Береста, сухие щепки из заначки, чирк охотничьей спички. Крошечный огонек неохотно лизнул дерево. Тяга была хорошей, дым ушел в трубу. Слабый, дрожащий свет выхватил из темноты лицо Виктора.
Он был мертвенно-бледным. Левая сторона его свитера пропиталась густой, липкой чернотой.
— Снимай, — Агния опустилась перед ним на колени, вытаскивая из тактической аптечки бинты и ножницы.
— Оставь. Затянется, — он попытался отстраниться, но сил не было.
— Заткнись и дай сюда, — зло прошипела она. — Если ты сдохнешь от потери крови, я не утащу и ребенка, и снаряжение.
Он повиновался. Когда Агния разрезала намокшую нижнюю майку и увидела воспаленные, разорванные края раны, к горлу подкатила тошнота. Она жестко и быстро затолкала в раневой канал гемостатическую губку и наложила тугую давящую повязку, перетянув его торс эластичным бинтом. Виктор терпел, лишь глухо мыча сквозь стиснутые зубы.
И в этот момент с нар раздался тихий, жалобный всхлип. Действие сиропа закончилось. Лев завозился на жестких ветках. Открыл опухшие от сна глаза, увидел темные бревенчатые стены, пляшущие тени и расплакался — громко, испуганно, взахлеб.
— Ма-а-ам! Холодно… Мама!
Агния метнулась к сыну.
— Я здесь, мой хороший, я здесь! — она обняла его, с ужасом понимая, что малыш ледяной. Его колотило. Комбинезон отсырел. Температура в неотапливаемой заимке была немногим выше нуля. Если они не согреют его прямо сейчас — начнется гипотермия.
— Раздевай его, — глухо скомандовал Виктор. Он с трудом поднялся на ноги. Его самого била свирепая лихорадочная дрожь. — Снимай с него всё мокрое. И с себя тоже. Быстро. У нас больше нет сухой одежды, мы отдадим свое тепло.
Агния не спорила. Инстинкт выживания отключил стыд. Она стянула с плачущего сына влажную одежду, натянув на него единственную сухую флисовую пижаму со дна рюкзака. Затем судорожно разделась сама, оставшись в термобелье. Виктор стянул ботинки и мокрые тактические штаны.
Они забрались на узкие нары. Виктор лег к бревенчатой стене, Агния — с краю. Льва они уложили между собой, накрыв сверху двумя состегнутыми тактическими спальниками. Это было пространство абсолютной, клаустрофобной близости. Чтобы согреть ребенка и не дать умереть от переохлаждения раненому, они были вынуждены прижаться друг к другу вплотную.
— Ближе, — сипло приказал Виктор.
Агния стиснула зубы и придвинулась. Его ледяная, покрытая шрамами грудь вплотную прижалась к спине Льва, а тяжелая рука легла поверх Агнии, замыкая тепловой контур. Их ноги переплелись под спальником.
Она ненавидела его. Сознание кричало о предательстве, о разрушенной жизни, о сгоревшем доме. Но тело, измученное холодом и стрессом, жило своими, древними инстинктами. Кожа Агнии помнила жесткость его бедра. Помнила этот запах — даже сквозь кровь и гарь — запах мужчины, за которым она когда-то была как за каменной стеной.
Лев, оказавшись в коконе из двух согревающих родительских тел, перестал плакать. Он судорожно вздохнул, уткнулся холодным носом в грудь отца и мгновенно уснул. Виктора тоже перестало трясти. Жар его тела начал возвращаться.
— Спасибо, — едва слышно, хрипло прошептал он ей в самые волосы.
Агния не ответила. Она лежала с открытыми глазами, глядя на пляшущие отсветы огня на бревенчатом потолке. Напряжение между ними искрило, как оголенный провод. Она чувствовала каждый удар его сердца, гулко отдающийся в ее собственные ребра. И самое страшное было то, что где-то в глубине души, в кольце рук своего врага, она чувствовала себя в абсолютной, железобетонной безопасности. Впервые за три года.
Где-то далеко, внизу, над черными уральскими болотами, едва слышно нарастал низкий, монотонный гул. Это был звук роторных двигателей тяжелых поисковых дронов корпорации. Охота продолжалась.
Лезвие у горла
Огонь в очаге почти погас. Остались только рубиновые угли, подернутые седым пеплом, да слабый запах дыма, намертво смешанный с тяжелым духом запекшейся крови и мокрой шерсти спальников.
Агния открыла глаза. Или она не спала вовсе? Граница между лихорадочным сном и явью стерлась где-то час назад, растворилась в нервной дрожи и кромешной темноте. В хижине было тихо. Снаружи шторм устал бесноваться и теперь лишь тоскливо поскуливал в промерзшей трубе.
Лев спал, раскинув руки, доверчиво уткнувшись носом в грудь Виктора. Его дыхание было ровным, спокойным. Маленький теплый комок жизни посреди ледяного уральского ада.
Агния осторожно, по миллиметру, отодвинулась. Стылый воздух тут же хищно лизнул обнаженную спину сквозь тонкое термобелье, напоминая: ты жива только благодаря теплу этого мужчины. Мужчины, который три года назад вытер о тебя ноги, а вчера принес войну в твой дом.
Она беззвучно села на нарах, подтянув колени к груди. Взгляд уперся в лицо Виктора. Во сне он не казался безжалостным «чистильщиком» или бывшим офицером спецназа. Он казался мертвецом. Впалые щеки, заострившийся нос, синева под глазами от кровопотери. Только жилка на шее слабо билась под тонкой кожей. Тук. Тук. Тук.
Агния смотрела на эту жилку, и внутри у нее поднималась черная, мутная волна. Это не была паника. Это была ненависть. Чистая, дистиллированная ненависть, которую она три года глушила тяжелой работой, заботой о сыне и самовнушением. Но сейчас, когда ее крепость превратилась в головешки, а сын спал на грязных шкурах в бегах, плотина рухнула окончательно.
Ее рука сама потянулась к тактическому рюкзаку, лежавшему в изголовье. Пальцы нащупали тяжелую, ребристую рукоять охотничьего ножа. Тихий щелчок кожаного ремешка-фиксатора на ножнах прозвучал в абсолютной тишине как выстрел. Агния плавно вытянула клинок. Сталь тускло, маслянисто блеснула в умирающем свете углей.
Она наклонилась над Виктором. Медленно. Как хищник. Лезвие коснулось его шеи, точно у той самой пульсирующей жилки. Ледяная сталь к горячей коже.
Глаза Виктора открылись мгновенно. Никакого сонного моргания, никакого испуга. Доля секунды — и он смотрит на нее. Ясно. Осознанно. Он не дернулся. Не попытался перехватить ее руку, хотя его вбитые годами рефлексы позволяли сломать ей запястье за мгновение. Он лежал абсолютно неподвижно, только зрачки расширились, заполняя радужку непроглядной чернотой.
— Дай мне хоть одну причину, — прошептала Агния. Голос ее вибрировал, срываясь на злой хрип. — Хоть одну причину не вскрыть тебе сонную артерию прямо сейчас.
Виктор молчал. Он смотрел ей в глаза, и в его взгляде не было страха смерти. Там была лишь усталость. Бесконечная, свинцовая усталость человека, который нес груз, способный раздробить позвоночник.
— Ты притащил их за собой, — процедила она, сильнее надавливая на нож. На коже выступила крошечная красная капля. — Ты сжег все, что я строила. Ты чуть не убил нашего сына. Зачем?
Лев во сне тихо чмокнул губами и повернулся на бок, закинув тяжелую ножку на живот отцу. Виктор судорожно скосил глаза на ребенка, едва заметно сглотнул, затем снова посмотрел на Агнию.
— Я не приводил их, — сказал он тихо. Голос был сиплым, сорванным. — Они всегда были рядом. Я просто… вывел их на свет.
— Врешь! — выплюнула Агния. — Ты всегда врал. С первого дня брака. Твои «командировки», «совещания», твоя чертова секретность… А потом та блондинка в нашей постели. Это тоже была часть твоей работы? Трахать шлюх в ведомственной гостинице, пока жена ждет дома?
Рука с ножом предательски дрогнула. Лезвие опасно заплясало у самого кадыка. Виктор медленно, очень осторожно вдохнул.
— Убей меня, если хочешь, — глухо произнес он. — Я заслужил. За то, что сделал с тобой тогда. За то, что не уберег твой дом сейчас. Но сначала выслушай.
— Я не хочу слушать твои грязные корпоративные сказки!
— Это не сказки, Агния. Это факты. Ты ученый с блестящим мозгом. Посмотри на факты.
Он мучительно облизал пересохшие губы.
— Почему я не оспорил наш скандальный развод, хотя у меня были лучшие адвокаты? Почему я, безопасник с неограниченным ресурсом, отдал тебе все чистые активы без единого боя? Почему я ни разу за три года не попытался приблизиться к сыну, хотя знал координаты этой хижины с первого дня?
Агния замерла. Воздух застрял в легких. Нож застыл.
— Ты… знал про Льва?
— Я перехватил результаты твоих анализов на ХГЧ из закрытой базы клиники еще до того, как ты сама забрала их в регистратуре, — в его голосе прозвучала горькая, надломленная усмешка. — Служба безопасности холдинга мониторила всё. Я знал, что ты носишь моего ребенка.
— Тогда почему… — ее голос упал до дрожащего шепота. — Почему ты вышвырнул нас на улицу? Если ты знал… почему ты позволил мне три года ненавидеть себя и думать, что я тебе омерзительна?
Виктор закрыл глаза на секунду, собираясь с силами. Когда он открыл их снова, непробиваемая броня «железного человека», которую он носил годами, раскололась в пыль. Перед ней лежал просто мужчина. Израненный, истекающий кровью, загнанный в угол и любящий до животной боли.
— Потому что это был единственный юридический и физический способ сохранить вам жизнь, — выдохнул он. — Убери нож, Агния. Я расскажу тебе всё. Начиная с той ночи в гостинице. И про оперативницу ФСБ под прикрытием. И про то, почему мне пришлось стать для тебя чудовищем, чтобы корпорация никогда до тебя не добралась.
Агния смотрела на него, и ее рука с ножом медленно, неохотно опускалась. Лезвие покинуло его горло, оставив тонкий красный порез — метку ее непрощенной боли.
— Говори, — сказала она мертвым голосом, отстраняясь и садясь на край промерзших нар. — И если ты соврешь хоть в одном слове… я закончу то, что начала.
