Глава 4. Гость
Октябрь принёс холода. По утрам лужи покрывались тонкой корочкой льда, а к полудню снова таяли. Листья с деревьев облетели, и город стал голым, просматриваемым насквозь.
Митя шёл на поправку. Рана затягивалась, жар спал, аппетит вернулся. Он уже мог сидеть, опираясь на стену, и даже вставать — ненадолго, держась за ящики.
Месяц в подвале. Месяц тишины, темноты, ожидания.
— Нина Павловна, долго мне ещё тут?
Она меняла повязку, не поднимая глаз.
— Пока не окрепнешь. Ещё неделя, может, две.
— А потом?
— Потом Черных пришлёт людей. Выведут тебя к линии фронта.
Молчание. Потом:
— Я должен дойти. Информация, которую несу… Она важная. Очень важная.
— Знаю.
— Если я не дойду — люди погибнут. Много людей.
— Дойдёшь. — Она закончила повязку, выпрямилась. — А теперь молчи. Ты немой, помнишь?
Он кивнул. Но глаза — серые, упрямые — говорили другое.
Тот день начался как обычно. Утренний обход, перевязки, очередь из немецких и итальянских солдат с простудами и мозолями. Клава помогала в процедурной, баба Дуся мыла полы.
К полудню больница опустела. Нина сидела в кабинете, заполняла журнал учёта медикаментов. Бинты — столько-то израсходовано. Йод — столько-то. Стрептоцид — столько-то.
Цифры складывались. Почти складывались.
Скрип двери. Шаги в коридоре — уверенные, неторопливые.
Подняла голову.
В дверях стоял немецкий офицер. Высокий, худощавый, лет под сорок. Лицо узкое, интеллигентное. Очки в тонкой оправе, аккуратные усы. Форма отглажена, сапоги начищены до блеска.
— Фрау Савченко?
Голос — мягкий, культурный. Русский — почти без акцента. Только лёгкая твёрдость в согласных выдавала иностранца.
— Да, — она встала. — Чем могу помочь?
Офицер вошёл, огляделся. Взгляд скользнул по стенам, по шкафу с медикаментами, по столу с журналом.
— Гауптман Курт Вебер, — представился он. — Я недавно прибыл в ваш город. Решил познакомиться с местными… специалистами.
— Я фельдшер, — сказала Нина. — Не врач.
— Знаю. — Он улыбнулся — вежливо, холодно. — Я много о вас слышал, фрау Савченко. Вы делаете важную работу. Лечите наших солдат. Поддерживаете порядок.
— Я делаю свою работу.
Вебер подошёл к окну. Постоял, глядя на площадь. Потом повернулся.
— У вас красивые руки, фрау Савченко. Руки хирурга.
— Я фельдшер, — повторила она.
— Тем более удивительно.
Он снова улыбнулся. Глаза за стёклами очков — светлые, холодные — смотрели внимательно, оценивающе.
— Скажите, фрау Савченко, вам не бывает одиноко? Работать одной, без врачей, без коллег?
— У меня есть помощницы. Санитарки.
— Да, конечно. Но ведь это не то же самое, правда? — Он прошёлся по кабинету, остановился у шкафа с медикаментами. — Интересно. У вас неплохие запасы. Бинты, йод, сульфаниламиды…
— Поставки от комендатуры.
— Разумеется. — Вебер взял с полки пузырёк йода, повертел в руках. — И всё это расходуется на лечение наших солдат?
— И местного населения. Согласно договорённости.
— Конечно, конечно. — Он поставил пузырёк на место. — Я просто интересуюсь. Люблю знать, как работают… системы.
Он повернулся к двери. На пороге остановился.
— Было приятно познакомиться, фрау Савченко. Уверен, мы ещё увидимся.
Шаги в коридоре. Скрип входной двери. Тишина.
Стояла у стола. Руки — спокойные. Лицо — спокойное.
Внутри — лёд.
Из-за двери выглянул Колька. Глаза настороженные.
— Тёть Нин, это кто был?
— Беда, Колька. Беда пришла.
Вечером, в подвале, рассказала Мите.
Он слушал молча, лицо серьёзное.
— Гестапо?
— Похоже на то.
— Зачем ему больница?
— Не знаю. Может, просто знакомится. А может… — она не договорила.
Митя помолчал. Потом сказал:
— Я должен уйти. Скоро. Пока не поздно.
— Ты ещё слаб. Нога не зажила до конца.
— Неважно. Если он что-то подозревает — каждый день здесь увеличивает риск. Для тебя. Для Кольки.
— Моё дело, чем я рискую.
Он посмотрел на неё — долго, пристально.
— Нина Павловна… Почему вы это делаете? Правда — почему?
Она помолчала. Потом сказала:
— У меня был муж. Иван. Погиб под Смоленском в июне сорок первого. Тринадцать месяцев как вдова.
— Мне жаль.
— Не надо. — Она покачала головой. — Когда его убили, я думала — всё. Конец. Незачем жить. А потом пришёл Колька. Сирота. Некуда деться. И я поняла — есть зачем.
Митя слушал, не перебивая.
— А потом пришли немцы. Расстреляли врачей. И я снова думала — конец. Но нет. Я нужна. Здесь, в этой больнице. Нужна местным, нужна партизанам. Нужна тебе.
— Но риск…
— Риск — это просто слово. — Она усмехнулась. — Каждый день я рискую. Каждый раз, когда прячу бинт в карман. Каждый раз, когда Колька идёт к пасечнику. Каждый раз, когда спускаюсь сюда. И знаешь что? Я привыкла.
Митя молчал.
— Ты дойдёшь, — сказала Нина. — Доставишь свою информацию. Спасёшь своих людей. А я буду здесь. Делать своё дело. Пока могу.
Он протянул руку, коснулся её ладони.
— Спасибо.
Она не ответила. Встала. Поднялась по ступенькам.
У двери остановилась.
— Митя.
— Да?
— Рот на замке. Ты немой. Не забывай.
— Не забуду.
Дни шли. Вебер появлялся в больнице ещё дважды — «проведать», как он говорил. Сидел в кабинете, пил чай, задавал вопросы. Вежливые, обходительные вопросы, от которых мороз шёл по коже.
— Скажите, фрау Савченко, как вы относитесь к партизанам?
— Никак не отношусь. Моё дело — лечить.
— Разумный ответ. — Он улыбался. — Но ведь партизаны тоже болеют, не так ли? И ранения у них случаются…
— Ко мне партизаны не приходят.
— Конечно, конечно.
Он уходил. Она оставалась — с колотящимся сердцем, с ледяными руками.
Знает? Не знает? Подозревает? Играет?
Невозможно понять. Лицо — маска. Глаза — стёкла.
В середине октября случилось то, чего она боялась.
Митя заговорил.
Она спустилась в подвал вечером, как обычно. Принесла еду, свежую повязку. Открыла дверь — и услышала голос.
Митя сидел на ящике, а рядом с ним — Колька. Мальчик слушал, глаза горят. Митя рассказывал — негромко, увлечённо:
— …и тогда мы вышли к реке. Трое суток шли по болотам, без еды, без воды. А немцы — следом, собаки лают. Думали — всё, конец. Но нет — нашли брод, перешли, а следы — вода смыла…
— Митя!
Он осёкся. Повернулся.
Нина стояла на ступеньках. Лицо — камень.
— Колька, наверх.
Мальчик вскочил, метнулся к лестнице. Пробежал мимо неё, не глядя в глаза.
Спустилась. Встала перед Митей.
— Ты что творишь?
— Нина Павловна, я просто…
— Ты немой. — Голос тихий, страшный. — Немой. Контуженный. Ни слова. Мы договаривались.
— Колька не выдаст. Он же свой.
— Свой? — Она наклонилась к нему. — Ты знаешь, что будет, если кто-то услышит? Одно слово. Одно! И нас возьмут. Всех троих. Меня расстреляют. Кольку угонят в Германию — если повезёт. Тебя… — она не договорила.
Глаза опущены, плечи сгорблены.
— Твой московский говор слышно за версту, — продолжила Нина. — Местные так не говорят. Любой поймёт — чужой. Пришлый. И начнут спрашивать — кто такой? Откуда?
— Я понимаю.
— Понимаешь? — Она выпрямилась. — Тогда почему рот не закрываешь?
Тишина.
Он поднял голову.
— Мне тяжело, Нина Павловна. Сидеть тут, в темноте, неделю за неделей. Молчать. Ждать. Я солдат, я привык действовать. А тут…
— А тут надо терпеть. — Голос смягчился, но не намного. — Ещё немного. Скоро тебя выведут. Потерпи.
— Сколько ещё?
— Не знаю. Черных пришлёт весточку.
Кивнул. Лицо усталое, серое.
— Хорошо. Буду молчать.
— Вот и молчи. — Она положила на ящик узелок с едой. — Ешь. Набирайся сил. Скоро понадобятся.
Поднялась по ступенькам. На пороге обернулась.
— Митя.
— Да?
— Кольке — ни слова больше. Он мальчишка ещё. Ему не нужны твои истории. Ему нужно выжить.
— Понял.
Она закрыла дверь.
Наверху, в комнате, Колька сидел на койке. Голова опущена, плечи напряжены.
Села рядом.
— Колька.
— Я знаю, тёть Нин. Знаю. Не надо ничего говорить.
— Надо. — Взяла его за подбородок, повернула лицом к себе. — Слушай меня внимательно. Митя — хороший человек. Храбрый. Но он — чужой. Понимаешь? Чужой.
— Он наш. Советский.
— Наш — там, на фронте. А здесь — чужой. Пришлый. Его голос, его говор — как метка. Любой услышит — и поймёт.
Молчал.
— Ты не должен с ним разговаривать. Не должен слушать его истории. Чем меньше знаешь — тем меньше скажешь, если возьмут.
— Меня не возьмут.
— Возьмут. — Голос жёсткий. — Если повезёт — не возьмут. А если не повезёт — возьмут. И будут спрашивать. И бить будут. И ты расскажешь. Потому что все рассказывают. Все.
Колька смотрел на неё — тёмные глаза, испуганные.
— Тёть Нин…
— Я не пугаю тебя. Я говорю правду. — Она обняла его, прижала к себе. — Ты должен понимать. Это не игра. Это война. Настоящая. И мы — на войне.
Он молчал. Потом спросил тихо:
— А тот немец… В очках… Он знает?
— Не знаю. Может, знает. Может, подозревает. Может — ничего.
— А если знает?
— Тогда мы должны быть осторожны. Очень осторожны. И ты — в первую очередь.
Колька кивнул.
— Понял, тёть Нин.
— Вот и хорошо. — Она отпустила его. — Иди спать. Завтра рано вставать.
Он лёг на койку, отвернулся к стене.
Нина сидела в темноте, глядя на его худую спину.
Тринадцать лет. Ребёнок. На войне.
Её ребёнок.
На следующий день Вебер снова пришёл в больницу.
Сидел в кабинете, листал журнал учёта медикаментов. Нина стояла у стены, ждала.
— Интересно, — сказал он наконец. — Очень интересно.
— Что именно, герр гауптман?
— Цифры. — Он поднял глаза. — Вы списываете много медикаментов, фрау Савченко. Больше, чем нужно для вашего… контингента.
— Местное население тоже болеет.
— Разумеется. — Он закрыл журнал. — Но всё же… Бинтов уходит втрое больше, чем раненых. Йода — впятеро больше, чем порезов. Любопытно, не правда ли?
— Бинты рвутся. Йод проливается. — Голос ровный, спокойный. — Условия не идеальные.
— Конечно, конечно. — Вебер встал. — Я просто… наблюдаю. Люблю замечать детали. Профессиональная привычка.
Он подошёл к окну. Посмотрел на улицу.
— Скажите, фрау Савченко, у вас есть родственники?
— Племянник. Живёт со мной.
— Да, мальчик. Я его видел. Худой такой, вихрастый. Часто ходит на окраину, к пасечнику.
Сердце стукнуло громче. Но лицо — камень.
— За мёдом ходит. У меня бессонница, мёд помогает.
— Разумеется. — Вебер улыбнулся. — Мёд — прекрасное средство. Особенно в такие времена.
Он направился к двери. На пороге обернулся.
— До свидания, фрау Савченко. Берегите себя. И мальчика берегите.
Ушёл.
Нина стояла у окна. Смотрела, как он идёт через площадь — высокий, прямой, руки сцеплены за спиной.
У здания комендатуры остановился. Достал блокнот. Что-то записал.
Потом вошёл внутрь.
Нина отошла от окна. Руки дрожали. Впервые за много месяцев — дрожали.
Он знает. Или догадывается. Или скоро узнает.
Петля затягивалась.
