Глава 16. Перелом
Следующие дни принесли перемены — медленные, но неотвратимые.
Сюжет Седовой набирал просмотры в интернете. Его обсуждали в социальных сетях, репостили, комментировали. История московского адвоката и деревенских тайн зацепила людей — одни сочувствовали, другие возмущались, третьи просто делились ссылкой.
На третий день после эфира в деревню приехали люди из района. Двое мужчин в штатском, с папками и серьёзными лицами. Долго разговаривали с Сотниковым, потом — с главой поселения. Уехали молча, ничего не объясняя.
— Что это значит? — спросила Вера, когда Алексей зашёл вечером.
— Пока не знаю. — Он сел за стол, потёр переносицу. — Похоже, проверка какая-то. Или просто изучают ситуацию.
— Это хорошо или плохо?
— Зависит от того, что найдут. И от того, захотят ли копать глубже.
Куликов по-прежнему не показывался. Ворота его дома оставались закрытыми, машина стояла во дворе. Соседи говорили — свет горит только по вечерам, и то недолго.
— Выжидает, — сказал Алексей. — Надеется, что всё само рассосётся.
— А если не рассосётся?
— Тогда ему придётся что-то решать.
На пятый день произошло неожиданное.
Вера сидела в доме Антонины, разбирала бумаги бабы Нюры. Старые записи, пожелтевшие листы — большая часть оказалась обычной бухгалтерией, цифры и даты. Но кое-что привлекло внимание: несколько писем, написанных от руки, с подписью «П.К.» — Павел Куликов, отец Геннадия.
В дверь постучали. Громко, настойчиво.
Открыла — и застыла.
На пороге стоял Геннадий Куликов.
Выглядел он плохо. Небритый, осунувшийся, под глазами — тёмные круги. Дорогой пиджак помят, галстука нет. Совсем не тот уверенный хозяин жизни, которого она видела раньше.
— Нам нужно поговорить, — сказал он хрипло.
Вера не двинулась с места.
— О чём?
— О том, как всё это закончить. — Куликов сглотнул. — Пожалуйста. Я не угрожать пришёл. Я… просить.
Секунду она колебалась. Потом отступила, пропуская его в дом.
— Пять минут.
Куликов вошёл, огляделся. Взгляд задержался на фотографии Антонины на стене — той самой, где она молодая, с длинной косой.
— Она меня терпеть не могла, — сказал он тихо. — Антонина. Смотрела так, будто насквозь видит. Знала всё про нашу семью. Про отца.
— Она много знала.
— Да. — Куликов сел на стул, не спрашивая разрешения. Плечи опустились, словно из него выпустили воздух. — Я пришёл не оправдываться. Знаю, что виноват. Перед вами, перед Лапиным, перед многими.
Вера молчала. Ждала.
— После того сюжета… — Он потёр лицо руками. — Из района звонили. Из области тоже. Вопросы задают, бумаги требуют. Партнёры — те, с кем дела вёл — перестали отвечать на звонки. Все отвернулись. За неделю.
— Вы ждали другого?
— Я думал, что смогу… — Он осёкся. — Неважно. Ошибся.
Пауза. За окном пролетела птица, мелькнула тенью.
— Чего вы хотите? — спросила Вера.
— Чтобы это прекратилось. — Куликов поднял на неё глаза. — Я готов… признать. Публично. То, что делал. Угрозы, давление — всё. Готов извиниться перед Лапиным, перед другими. Компенсировать, если нужно.
— А поджог?
Он вздрогнул.
— Какой поджог?
— Дом моей приёмной матери. Двадцать пять лет назад. — Голос Веры стал жёстче. — Антонина писала об этом. Считала, что это устроил ваш отец.
Куликов побледнел.
— Я… Мне тогда было восемнадцать. Я не знал…
— Но теперь знаете?
Долгое молчание. Потом — едва заметный кивок.
— Отец рассказал перед смертью. Сказал — это была необходимость. Та женщина, Лида, могла всё испортить. Её искали, хотели припугнуть. А попали в другой дом. — Голос сорвался. — Случайность. Страшная случайность.
Вера почувствовала, как внутри поднимается волна — гнева, боли, горечи. Двадцать пять лет. Смерть матери, одинокое детство тётки, сломанные судьбы. И всё — из-за «необходимости».
— Случайность, — повторила она. — Люди погибли — и это случайность.
— Понимаю, как это звучит. — Куликов опустил голову. — Не прошу прощения. Знаю, что не заслуживаю. Но я не отец. Не хочу нести его грехи до конца жизни.
— А что вы хотите?
— Начать сначала. Уехать отсюда. Продать всё и уехать. — Он поднял глаза. — Только… не хочу уезжать врагом. Хотел бы хотя бы попытаться исправить то, что можно исправить.
Вера смотрела на него — на этого сломленного человека, который ещё неделю назад угрожал ей по телефону. Ненависти не было. Была усталость. И странное чувство — то ли жалость, то ли облегчение.
— Исправить можно не всё, — сказала она наконец. — Мёртвых не вернуть. Годы страха — не стереть.
— Знаю.
— Но если вы действительно хотите… — Она помолчала, подбирая слова. — Начните с правды. Расскажите всё — журналистам, властям, кому угодно. Не прячьтесь больше.
Куликов кивнул. Медленно поднялся.
— Я так и сделаю.
У двери остановился. Обернулся.
— Вера Сергеевна… Мы ведь родственники. По крови. Вы — дочь моего отца. Моя сестра.
Слово повисло в воздухе — тяжёлое, неудобное.
— Я знаю, — ответила Вера. — Но родство — это не только кровь. Это ещё и поступки.
Он кивнул — понял. И вышел, тихо прикрыв дверь.
Вечером Вера рассказала всё Зое и Алексею. Сидели втроём на кухне у Зои, чай давно остыл.
— Он правда собирается признаться? — Зоя не верила. — После всего?
— Похоже на то. — Вера пожала плечами. — Может, испугался. Или совесть проснулась. Не знаю.
— А ты? — Алексей смотрел на неё внимательно. — Что чувствуешь?
Она задумалась. Что она чувствовала? Облегчение — да. Удовлетворение — отчасти. Но ещё — пустоту. Словно долго шла к цели, а теперь, достигнув, не знала, что делать дальше.
— Странно, — сказала наконец. — Ждала этого момента. Хотела, чтобы он ответил за всё. А теперь… — Она покачала головой. — Теперь просто устала. Хочу, чтобы всё закончилось.
Зоя взяла её за руку.
— Скоро закончится. И тогда начнётся что-то новое.
Алексей кивнул.
— Она права. Самое трудное позади.
Вера посмотрела на них — на сестру, которую обрела так поздно, на мужчину, который незаметно стал важной частью её жизни. За окном темнело, но в кухне было тепло и светло.
Может, Зоя права. И что-то новое уже началось.
