Глава 4
«15 марта 1982 года. Ночная смена. Третий родильный дом города Воронежа. В ту ночь всё началось с телефонного звонка…»
Я читала, и мир вокруг исчезал.
Людмила что-то говорила, Марина гремела посудой на кухне, часы с кукушкой отбивали время — я ничего не слышала. Только голос мёртвой женщины, звучавший сквозь выцветшие чернила.
«Мне было двадцать пять лет. Я работала в третьем роддоме четвёртый год, на хорошем счету у начальства. Не пила, не опаздывала, с роженицами была терпелива. Старшая медсестра меня хвалила, обещала повышение. Я думала — жизнь налаживается.
В ту ночь я заступила на смену в восемь вечера. Обычная мартовская ночь, слякоть за окнами, в родовом отделении — четыре женщины. Две уже родили, лежали в послеродовой палате. Две — в процессе.
Галина из пятой палаты начала рожать около десяти. Первые роды, молодая, перепуганная. Я её успокаивала как могла. Говорила — всё будет хорошо, тысячи женщин рожают каждый день, ничего страшного. Она кивала и плакала.
Мария из шестой палаты поступила позже, около одиннадцати. Тоже первые роды, но держалась спокойнее. Или делала вид. У неё муж был какой-то начальник, она всё время про него говорила. Николай то, Николай сё. Николай машину купил, Николай квартиру получил. Я ещё подумала — хвастается или нервничает так?
Галина родила в 23:47. Девочка, здоровенькая, три двести весом. Закричала сразу, громко, требовательно. Я обработала пуповину, взвесила, измерила, записала в журнал. Повязала бирку на ручку и на ножку — как положено. «Воронова, девочка, 3200 г». Показала матери. Та расплакалась от счастья, потянулась руками — дайте, дайте подержать! Но я унесла в детскую комнату. Так было заведено: сначала обработка, потом — в детскую, а к матери приносим только на кормление.
Роды у Марии прошли труднее. Крупный плод, узкий таз. Акушерка намучилась. Уже думали — кесарево, но обошлось. В 00:32 родилась девочка. Тоже здоровая, три сто весом. Только тихая — не кричала почти, попискивала как котёнок. Я обработала, записала, повязала бирку. «Морозова, девочка, 3100 г». Понесла в детскую.
И тут зазвонил телефон.
Старшая медсестра сняла трубку, послушала, нахмурилась. Потом позвала меня.
— Зина, тебя. Какой-то мужчина.
Я удивилась. Кто мне мог звонить на работу, да ещё ночью? Взяла трубку.
— Зинаида Фёдоровна? — Голос незнакомый, низкий, уверенный. — Меня зовут Николай Иванович. Моя жена только что родила у вас.
— Да, всё в порядке, — сказала я. — Девочка здорова, три сто, роды прошли нормально.
— Я знаю. Мне нужно с вами поговорить. Лично. Это очень важно.
— Сейчас? — Я посмотрела на часы. Начало второго ночи. — Посещения запрещены, приходите утром…
— Я уже здесь. Внизу, у служебного входа. Выйдите на пять минут. Пожалуйста.
Что-то в его голосе заставило меня подчиниться. Не знаю что — может, властность, а может, отчаяние, которое он пытался скрыть. Я сказала старшей, что выйду подышать, и спустилась вниз.
Он ждал у двери. Высокий, плотный, в дорогом пальто. Лицо жёсткое, глаза холодные. Тот тип мужчин, которые привыкли командовать и не терпят возражений.
— Спасибо, что вышли, — сказал он. Без улыбки, без любезностей. — У меня к вам дело.
— Какое дело?
Он огляделся по сторонам. Улица была пуста — ночь, холод, ни души.
— Мне нужно, чтобы вы кое-что сделали. За это вы получите деньги. Много денег. Больше, чем заработаете за десять лет.
Я не поняла. Или не хотела понимать.
— О чём вы?
— У моей жены родилась девочка. Но мне сказали… — Он запнулся, и я впервые увидела в нём что-то человеческое. Боль. Страх. — Мне сказали, что с ней что-то не так. С ребёнком. Что она… неполноценная.
Я опешила.
— Кто вам сказал? Ребёнок здоров, я сама принимала…
— Врач сказал. Ваш дежурный врач. Он мне позвонил час назад. Сказал — у девочки проблемы. Какой-то синдром. Она не будет нормальной.
Я не знала, что ответить. Дежурный врач — Семёнов — был на смене, но я не видела, чтобы он осматривал ребёнка Марии. И никаких синдромов при родах не выявили. Девочка была здорова.
— Я хочу, чтобы вы подменили детей, — сказал Николай. — Мою дочь — на другую. На здоровую. Которая родилась сегодня ночью.
Я отшатнулась.
— Вы с ума сошли?
— Пять тысяч рублей. — Он полез во внутренний карман пальто, достал конверт. Толстый, набитый купюрами. — Прямо сейчас. Наличными. И ещё пять — когда всё закончится.
Пять тысяч рублей. Моя зарплата за три года. Я смотрела на конверт и думала: это невозможно. Это безумие. Этого не может быть.
— Я не буду, — сказала я. — Уходите. Или я вызову милицию.
Николай не двинулся с места.
— Семёнов уже согласился. Он организует всё с документами. От вас нужно только одно — поменять бирки. Вы единственная, кто может войти в детскую комнату и выйти незамеченной.
Семёнов. Дежурный врач. Вот кто позвонил Николаю, вот кто сказал про «синдром». Я вспомнила, как он смотрел на меня в начале смены. Странно смотрел, оценивающе. Теперь понятно почему.
— Если откажетесь, — продолжал Николай, — Семёнов напишет докладную. Что вы были пьяны на рабочем месте. Что допустили халатность. Что из-за вас умер ребёнок.
— Это ложь!
— Конечно, ложь. Но кому поверят — вам или врачу? — Он улыбнулся, и от этой улыбки меня затошнило. — У меня есть связи, Зинаида Фёдоровна. Большие связи. Если я захочу — вы не только работу потеряете. Вы в тюрьму сядете.
Я стояла и молчала. Ноги не держали, руки дрожали. Я понимала — он не блефует. Он действительно может меня уничтожить. А я — обычная медсестра, никто, без денег и без связей.
— У вас пять минут, — сказал Николай. — Я жду.
Он отошёл к машине — чёрная «Волга», начальственная, — и закурил. Я осталась стоять у двери, глотая холодный воздух.
Пять минут.
Пять минут, чтобы решить судьбу двух семей. Двух девочек. Двух жизней.
Я думала о своей матери, которая болела и нуждалась в дорогих лекарствах. О своей комнате в коммуналке, где зимой замерзала вода в графине. О своей мечте — когда-нибудь купить кооперативную квартиру, жить по-человечески.
Пять тысяч рублей. Плюс ещё пять.
Я вернулась в роддом. Поднялась на второй этаж. Зашла в детскую комнату, где в кювезах спали новорождённые.
Две девочки. Две бирки. «Воронова» и «Морозова».
Я поменяла их местами.
Это заняло тридцать секунд. Тридцать секунд, которые сломали четыре жизни.
Потом я вышла, спустилась вниз, взяла конверт.
Николай сказал: «Вы правильно поступили. Семёнов позаботится об остальном».
И уехал.
А я осталась. С деньгами. С виной. С тайной, которую пронесла через сорок два года».
Я оторвалась от тетради. Руки дрожали. В горле стоял ком.
— Что там? — спросила Людмила. — Вы побледнели.
Я не могла говорить. Протянула ей тетрадь.
Людмила читала долго. Лицо её менялось — удивление, недоверие, ужас. Марина заглядывала через плечо, прикрывая рот рукой.
— Господи, — прошептала Людмила, когда закончила. — Господи Иисусе. Зина, что же ты наделала…
Я встала. Ноги не слушались, но я заставила себя пройти к окну. За стеклом моросил дождь. Серый город, серое небо, серая жизнь.
Моя жизнь — серая с самого начала. Потому что началась с преступления.
— Николай, — сказала я хрипло. — Николай Морозов. Он ещё жив?
Людмила покачала головой.
— Не знаю. Зина никогда не называла фамилий. Я даже не знала, что… Господи. Сорок лет. Сорок лет она это в себе носила.
Я повернулась.
— Мне нужна эта тетрадь. Пожалуйста.
— Берите. — Людмила протянула её мне. Руки у неё тряслись. — Берите и делайте что хотите. Я не хочу больше этого знать. Не хочу это трогать.
Я взяла тетрадь. Толстая, исписанная почти до конца. Там было ещё много страниц — наверняка подробности, имена, адреса. Всё, что Зинаида помнила и хотела рассказать.
— Спасибо, — сказала я. — Мне очень жаль. Про Зинаиду. Про всё.
Людмила не ответила. Сидела, глядя в одну точку.
Марина проводила меня до двери.
— Вы думаете, это он? — шёпотом спросила она. — Николай? Думаете, он убил тётю Зину?
— Не знаю, — ответила я. — Но собираюсь выяснить.
На улице я остановилась, прижимая тетрадь к груди. Дождь мочил волосы, стекал по лицу, но мне было всё равно.
Николай. Начальник с «Волгой» и связями. Человек, который заплатил за то, чтобы украсть чужого ребёнка.
Мой биологический отец? Или отец той девочки, которую отдали вместо меня?
И главное — где он сейчас? И знает ли, что тайна всплыла?
Я достала телефон и открыла поисковик.
«Николай Морозов Воронеж».
Тысячи результатов. Слишком распространённое имя.
«Николай Морозов Воронеж начальник цеха 1982».
Уже лучше. Несколько ссылок на старые заводские архивы, какие-то упоминания в газетах.
И одна ссылка — на страницу в социальной сети. «Николай Иванович, 45 лет, Воронеж».
Фотография: мужчина средних лет с жёстким лицом и холодными глазами. Похож на описание из тетради — но слишком молод. Сын?
Я сохранила страницу. Нужно разобраться — кто есть кто в этой семье.
Но сначала — дочитать тетрадь. Там ещё много страниц. И, может быть, ответы на мои вопросы.
