Глава 12. Дневник мертвеца
Камень здесь не просто был холодным — он казался живым, хищным существом, которое медленно высасывало тепло из костей. В личных застенках Губернатора не было того казенного, сухого порядка, который царил в тюрьме Ордена. Здесь пахло застоявшейся водой, старым железом и чем-то сладковато-гнилостным, что намертво въедалось в одежду и волосы. Тьма в камере была густой, почти осязаемой, и лишь узкий, как лезвие кинжала, луч света из единственной бойницы под самым сводом разрезал этот мрак, указывая на то, что мир наверху всё еще существует.
Морвейн лежал на охапке прелой соломы, которая давно перестала согревать. Его дыхание было тяжелым, свистящим; каждое движение грудной клетки сопровождалось коротким, мучительным хрипом. Лихорадка, отступившая было на ферме, вернулась с новой силой, превращая сурового Инквизитора в бледную тень самого себя. Его рана на плече воспалилась: края рубца вздулись багровыми валиками, и от повязки исходил тяжелый, липкий запах жара.
Изольда сидела рядом с ним на коленях. Её пальцы, онемевшие от сырости, дрожали, когда она разрывала подол своей нижней юбки на длинные полосы. Ткань поддавалась с сухим, резким треском, который в тишине подземелья звучал как выстрел. Она уже израсходовала все запасы чистой ветоши, и теперь в ход шло последнее, что могло послужить бинтом.
— Тише, Морвейн… тише, — шептала она, прикладывая к его раскаленному лбу влажную тряпицу. Вода в миске была ледяной, подернутой тонкой пленкой слизи, но это было всё, что им оставили.
Морвейн не отвечал. Его глаза были закрыты, веки мелко подрагивали, а пальцы здоровой руки судорожно скребли по полу, словно он всё еще пытался нащупать эфес потерянного меча.
Чтобы не провалиться в то же липкое отчаяние, Изольда достала из внутреннего кармана плаща сверток, который она успела спрятать в подкладку еще на ферме. Карта и дневник Элинар. Эти страницы были их единственной нитью, связывающей их с реальностью, их единственным оружием против каменных стен.
Она передвинулась поближе к тому самому лучу света, который падал на щербатый пол. Дневник пах сушеной мятой и смертью. Изольда открыла его на последних страницах, где почерк травницы становился совсем рваным, едва разборчивым.
«Сердце не берет золото, — читала она про себя, и её Дар начал пробуждаться, реагируя на застывшую на бумаге правду. — Сердце не пьет вино. Оно жаждет того, что делает нас людьми».
Изольда закрыла глаза, позволяя вибрации текста проникнуть глубже. Внутри неё, в самом центре её чрева, ребенок толкнулся — резко и тревожно. Это не был обычный толчок; это была волна холода, которая прокатилась по её венам, заставляя волосы на загривке встать дыбом.
Материнский Дар, обостренный близостью к «Черной Заводи», начал рисовать в её сознании картины, которые Элинар не решилась доверить буквам. «Сердце Долины» не было просто машиной для контроля разума, как они думали раньше. Это был паразит. Древнее, ненасытное устройство, которое когда-то, возможно, и служило на благо края, но теперь оно питалось. Оно высасывало жизнь из полей, из ручьев, из людей, превращая всё вокруг в серый пепел. Именно поэтому Долина увядала. Именно поэтому «серая гниль» так легко захватывала умы — она была лишь послевкусием того голода, который источал артефакт.
Но самое страшное откровение ждало её дальше. Изольда почувствовала вкус этой правды — металлический, густой, как кровь. Артефакт нельзя было запустить рычагом или ключом. Ему нужен был проводник. Тот, кто обладал мощной эмпатией, способной связать машину с эмоциями всей Долины.
«Нужна кровь Истока, — пронеслось в её голове эхом голоса травницы. — Кровь того, кто чувствует двоих сразу».
Изольда вздрогнула и непроизвольно прижала руки к животу. Ей стало физически тошно от осознания того, зачем она на самом деле нужна Роланду. Губернатор не мог подчинить «Сердце» один — он был слишком пуст, слишком выжжен внутри. Ему нужна была её кровь. Или кровь её нерожденного ребенка. Ребенок был идеальным сосудом — чистая, еще не запятнанная миром эмпатия, усиленная Даром матери. Роланду не нужны были раскопки под фермой ради золота. Он хотел совершить жертвоприношение, которое сделало бы его богом над толпой рабов.
— Нет… — выдохнула она, отшатываясь от дневника. — Нет!
— Прекрасные слова для финала, не правда ли?
Голос Роланда прорезал тишину камеры как удар хлыста. Изольда вскинула голову. Губернатор стоял за решеткой, окруженный двумя гвардейцами с факелами. В этом неверном, пляшущем свете его лицо больше не казалось холеным — оно было заострившимся, с глубокими тенями в глазницах, в которых пылал безумный, фанатичный огонь. На нем больше не было шелков и кружев. Тяжелый кожаный колет, забрызганный грязью, и длинные сапоги говорили о том, что он готов к дороге.
— Вы заперты здесь не потому, что я жду суда, Изольда, — он сделал знак гвардейцу, и тот с лязгом отпер тяжелый засов. Роланд вошел в камеру, и запах его дорогих духов смешался с вонью их тюрьмы. — Я ждал, пока мои люди закончат вскрывать старые ходы под твоим домом. Плита, которую закрыл твой никчемный муж, доставила нам хлопот, но порох Ордена творит чудеса.
Он подошел к ней и носком сапога пренебрежительно отпихнул дневник Элинар. — Завтра ночью, когда луна скроется за тучами и земля остынет, мы спустимся в «Корни Матери». Ты покажешь мне дорогу к центру, а потом… потом ты отдашь то, что задолжала этой земле.
— Вы не сможете подчинить Артефакт, Роланд! — Изольда поднялась, заслоняя собой Морвейна. Её Дар кричал ей о том, что этот человек перед ней уже мертв внутри, осталась только оболочка, ведомая жаждой власти. — Он сожрет вас! Он питается болью, и вы станете его первой закуской!
Роланд усмехнулся, и эта улыбка была страшнее его гнева. — Боль — это валюта, которой я владею в совершенстве. А твоя боль, Изольда, станет ключом. Твой ребенок… он такой яркий, такой громкий в эфире. Я чувствую его даже без твоего Дара.
При упоминании ребенка Морвейн вдруг пошевелился. С невероятным, сверхчеловеческим усилием он приподнялся на локтях. Его глаза, затуманенные лихорадкой, на мгновение обрели прежнюю, режущую остроту.
— Не… трогай… её… — прохрипел он, пытаясь встать. Его пальцы впились в солому, он рванулся вперед, к ногам Губернатора, как раненый волк, защищающий свою стаю.
Роланд даже не шелохнулся. Он просто коротко, по-будничному ударил Морвейна носком сапога в раненое плечо. Инквизитор издал захлебывающийся звук и рухнул лицом в грязь пола, мгновенно теряя сознание от болевого шока.
— Прекрати это зрелище, Морвейн, — бросил Роланд, вытирая сапог о солому. — Ты уже мертв, просто твоё тело еще не поняло этого.
Губернатор повернулся к Изольде. Он схватил её за подбородок, заставляя смотреть на себя. Его пальцы были ледяными и сухими. — Готовься, архивариус. Завтра ты увидишь, как пишется настоящая история Долины. А твой дневник… — он наступил на книгу Элинар, сминая страницы тяжелым каблуком. — Он тебе больше не понадобится.
Роланд вышел, и тяжелая дверь захлопнулась с окончательным, могильным звуком. Изольда осталась в темноте, слушая, как капает вода со сводов и как затихает дыхание Морвейна. Катастрофа больше не была угрозой — она стояла на пороге, и у Изольды оставалось всего несколько часов, чтобы придумать, как спасти жизнь, которая еще не началась, в мире, который уже решил её пожрать.
Она прижалась спиной к холодному камню и почувствовала, как внутри неё, вопреки всему, нарастает не страх, а холодная, как тюремный пол, ярость. Если «Сердце Долины» питается болью, то она даст ему столько боли, что Роланд захлебнется в ней вместе со своими амбициями.
