Голос из стены 2

Глава 2. Новая школа

Школа называлась «Средняя общеобразовательная номер два». Номер один стояла на другом конце города, у реки, — там учились дети из новых домов, панельных пятиэтажек. Номер два — здесь, в центре, в трёхэтажном здании из красного кирпича, похожем на их дом: те же высокие окна, те же карнизы с облупившейся штукатуркой.

Марина и Соня пришли к восьми. Двор был полон — дети носились, орали, кто-то пинал пластиковую бутылку. Соня остановилась у ворот и не пошла дальше.

— Сонь, идём. Нас ждут.

— Кто нас ждёт?

— Завуч. Я договорилась.

Соня поправила лямку рюкзака. Рюкзак был старый — из владимирской школы, с вышитой нашивкой «NASA», которую она приклеила в шестом классе. Нашивка обтрепалась, нитки торчали. Марина хотела купить новый — Соня отказалась.

Завуч оказалась женщиной лет пятидесяти, с короткой химической завивкой и очками на цепочке. Кабинет пах герберой в горшке и свежей краской. На стене — расписание, портрет президента, грамоты в рамках.

— Ветрова Софья Игоревна, — завуч перелистывала документы. — Переводитесь из сорок третьей школы Владимира. Восьмой класс?

— Девятый, — поправила Марина.

— Ах, девятый, да. Хорошо. У нас в девятом два класса. «А» — посильнее, «Б» — попроще. Куда определим?

— В «А», — сказала Марина.

Соня молчала. Стояла у двери, смотрела на свои кроссовки.

— Софья, ты как — математика, русский? — завуч обратилась к ней.

— Нормально.

— Четвёрки, пятёрки?

— Четвёрки.

— Ну и славно. Пойдём, познакомлю с классным руководителем.

Классного руководителя звали Ольга Дмитриевна — молодая, лет тридцати, в джинсах и клетчатой рубашке. Непохожая на учительницу. Улыбнулась Соне:

— Привет. Садись пока за третью парту, к Насте. Настя покажет, что к чему.

Соня вошла в класс. Двадцать пар глаз — на неё. Марина видела через стеклянную дверь, как дочь прошла к парте, как села, как положила рюкзак на крючок. Не оглянулась.

Марина вышла на крыльцо. Воздух пах мокрой листвой — ночью шёл дождь, лужи ещё стояли. Достала телефон, посмотрела время. Без четверти девять. На работу — к десяти, успевает. Районная администрация — через три квартала по прямой.

Она шла по тротуару, мимо одноэтажных домов с палисадниками. Георгины, бархатцы — всё ещё цвели, но уже тяжело, устало, обмякшие от ночного дождя. Калитки деревянные, заборы крашеные. Тихо. Где-то лаяла собака — лениво, для порядка.

В администрации Марину ждала Валентина Степановна, начальник бухгалтерии. Пятьдесят шесть лет, седая коса уложена на затылке, очки в тонкой оправе. Кабинет — два стола, два компьютера, шкаф с папками, кактус на подоконнике.

— Вот ваше место. Компьютер включается, программа «Парус» — знаете?

— Работала в «Парусе» четыре года.

— Ну и отлично. Мне бы такого человека года три назад. Здесь бюджет небольшой, но работы хватает. Зарплата — двадцать восемь тысяч, плюс квартальные. Не Москва, конечно.

— Мне подходит.

Валентина Степановна посмотрела на неё поверх очков.

— Вы из Владимира, да? Чего к нам?

— Бабушкина квартира осталась. Наследство.

— А. На Советской?

— Да.

— Дом Ширяева. Знаю. Мой дед когда-то у Ширяева приказчиком работал. Давно, до всего. Дом хороший, крепкий. Только старый.

— Старый, — согласилась Марина.

Валентина Степановна больше не расспрашивала. Показала папки, логины, объяснила, кому звонить по казначейству. Марина села за стол, включила компьютер, вошла в систему. Всё знакомое — цифры, строки, проводки. Руки сами нашли клавиши. Монитор мерцал голубым — тот же свет, что и в Сонином телефоне, только здесь от него не тошнило.

К обеду она освоилась. Валентина Степановна ушла на совещание, и Марина осталась одна. Тихо. За окном — площадь, памятник Ленину, голуби. Газон выстрижен аккуратно. В окне напротив — «Магнит». Рядом — аптека, парикмахерская «Локон», почта.

Всё, что нужно для жизни. Если это можно назвать жизнью.

Она достала телефон, написала Соне: «Как дела?»

Ответ пришёл через десять минут: «Нормально».

«Нормально» — это единственное слово, которое Соня произносила последние три месяца. Как дела — нормально. Как в школе — нормально. Как настроение — нормально. Нормально, нормально, нормально. За этим «нормально» могло быть что угодно — от «оставь меня» до «помоги». Марина не знала. Раньше знала. Раньше Соня рассказывала всё — про подруг, про мальчиков, про учительницу по географии, которая путала Нигер с Нигерией. А потом — развод, и Соня замолчала. Не сразу — постепенно. Как кран, который сначала течёт тоненькой струйкой, а потом перестаёт.

После работы Марина забрала Соню из школы. Та стояла у ворот одна, рюкзак на одном плече.

— Как?

— Нормально.

— Что ребята?

— Ребята как ребята.

— А Настя? С которой сидишь?

— Нормальная.

Шли молча. Мимо тех же палисадников, мимо георгин. Солнце пробилось сквозь облака и тут же спряталось — осеннее, негреющее.

— Мам, а мы тут насовсем?

— Пока не знаю.

— Ты же говорила — насовсем.

— Я говорила — посмотрим.

Соня не ответила. Засунула руки в карманы куртки и пошла чуть впереди — не рядом.

Они поднялись по лестнице. На площадке второго этажа — две двери. Их — справа, обитая коричневым дерматином, с латунным глазком. Левая — зелёная, крашеная, с номером «4» на жестяной табличке.

Зелёная дверь открылась, когда Марина возилась с ключом.

— Добрый вечер!

На пороге стояла женщина лет семидесяти — невысокая, сухонькая, с аккуратно завитыми белыми волосами. В фартуке с подсолнухами поверх домашнего платья. Из-за её спины тянулся запах жареного лука и сдобы.

— Вы Маринина внучка?

— Я Марина. Внучка Надежды Ивановны.

— Батюшки! А я думаю — ходят, ходят наверху. Я Зинаида Павловна, соседка ваша. Бабушку твою, Надю, — царство небесное — хорошо знала. Тридцать лет рядом жили.

— Очень приятно.

— Я вам пирожков напекла. Ну, не вам, а — знала, что кто-то въедет. Увидела свет вчера. Подождите, принесу.

Она скрылась за дверью и через минуту вернулась с тарелкой, накрытой полотенцем. Пирожки — горячие, румяные, с защипами.

— С капустой и с яйцом. Берите, берите.

— Спасибо, Зинаида Павловна. Это…

— Пустяки. Одной-то печь — никакого интереса. А вы с дочкой, да?

— С дочкой. Соня, поздоровайся.

Соня, уже прошедшая в квартиру, высунулась из-за двери.

— Здрасте.

— Ой, красавица какая! На Надю похожа. Глаза — бабушкины, ей-богу.

Соня скрылась обратно.

Зинаида Павловна понизила голос:

— Вы на неё не обижайтесь. Переезд — дело нервное. Я-то знаю, сама в семьдесят четвёртом сюда вернулась. Из Иваново. После развода. Тоже — с узлами, без копейки.

Марина кивнула. Что-то в голосе соседки было знакомое, родное — бабушкина интонация, бабушкина привычка говорить «батюшки» и креститься на слово «развод».

— Если что — стучите. Я всегда дома.

— Спасибо.

Зинаида Павловна уже повернулась к себе, но остановилась.

— Дом-то у нас тихий. Хороший дом. Только… старый, конечно. Бабушка твоя тоже говорила — шумит иногда. Ну, трубы, перекрытия. Дом дышит, как говорится.

— Мыши, наверное, — сказала Марина.

— Может, и мыши. А может… — Зинаида Павловна махнула рукой. — Ладно, это я так. Дом-то старый, чего только не бывает. Кушайте пирожки, пока горячие.

Дверь закрылась.

Марина стояла с тарелкой в руках. «Бабушка тоже говорила — шумит.» Что это значит? Ничего. Старые люди, старые дома, старые разговоры. Трубы шумят, стены скрипят, мыши скребутся.

Она занесла пирожки на кухню. Соня уже сидела за столом с телефоном.

— Попробуй, — Марина поставила тарелку.

Соня взяла пирожок, откусила. Жевала молча.

— Вкусно? — спросила Марина.

— Угу.

Марина налила чай. Они сидели в кухне, ели пирожки Зинаиды Павловны, пили чай из пакетиков. За окном темнело. Тополь во дворе шелестел — ветер поднялся, качал фонарь, и тень от ветки моталась по стене, как маятник.

— Мам, а ты что-нибудь знаешь про этот дом? — спросила Соня.

— Знаю, что бабушка тут всю жизнь прожила.

— А до бабушки?

— До бабушки… Не знаю. Дом купеческий, до революции. Потом коммуналка. Потом расселили.

— А кто тут жил? В нашей квартире?

— Не знаю, Сонь. Бабушка что-то рассказывала, я не помню. Мне лет десять было.

Соня доела пирожок. Вытерла пальцы салфеткой.

— Я хочу обои содрать. В комнате. Под ними ещё слой, я видела — отходит кусками. И под тем слоем что-то есть.

— Что — «что-то»?

— Не знаю. Нацарапано. Я днём заметила, когда солнце было. Там, где обои пузырём — видно, что под ними буквы. Или рисунок. Не разобрать.

Марина поставила кружку.

— Сонь, мы обои итак менять будем. Не сейчас — но будем. Ты хочешь прямо сейчас ковырять стену?

— Хочу.

Соня смотрела на неё — прямо, без улыбки. Впервые за весь день в её глазах было что-то, кроме «нормально». Интерес. Марина не стала спорить.

— Ладно. Только аккуратно.

Они пошли в Сонину комнату. Стена — та самая, за диваном. Обои — бледно-зелёные, в полоску, советские. Местами отошли, пузырились. Соня подцепила ногтем край у плинтуса, потянула. Обои поддались легко — отошли целым пластом, обнажив под собой ещё один слой: желтоватый, с блёклыми розочками, приклеенный намертво.

— Вот, — Соня показала пальцем.

Под верхним слоем, на старых обоях с розочками, кто-то нацарапал. Карандашом — или ногтем, или гвоздём. Буквы — корявые, мелкие, частью скрытые под остатками клея. Марина наклонилась.

— «П…» — прочитала Соня. — Потом что-то… «ли»… «на». И цифры. Мам, ты видишь?

Марина видела. Надпись была неразборчива — буквы слились, клей размыл контуры. Но одно она могла разобрать: это было имя. Женское, короткое. И ниже — цифры. Год, кажется.

— Завтра посмотрим на свету, — сказала Марина. — Сейчас темно, ничего не видно.

Но Соня уже не слушала. Она стояла, прижав ладонь к стене, к тому месту, где проступали буквы. Стояла и молчала.

— Сонь?

— Тёплое, — сказала Соня.

— Что?

— Место. Вот тут, где написано. Стена тёплая. А рядом — холодная. Потрогай.

Марина потрогала. Стена была одинаково холодной. Кирпич, штукатурка, два слоя обоев.

— Мне не кажется тёплой.

— А мне кажется.

Соня убрала руку. Посмотрела на мать — странно, внимательно. И ушла к дивану, легла, накрылась одеялом, воткнула наушники.

Марина ещё постояла у стены. Провела пальцем по буквам. Карандашный след — или нет? В полутьме казалось, что буквы дрожат, шевелятся. Но это тень тополя за окном — ветка качалась, свет фонаря мотался, и всё в комнате двигалось, дышало, жило.

Она выключила верхний свет. Ночник — бабушкин, с тряпичным абажуром — стоял на подоконнике. Щёлкнула кнопку. Тёплый круг света лёг на стену — как раз на то место, где проступали буквы. И в этом свете, мягком, жёлтом, Марина вдруг увидела то, чего не разглядела раньше.

Не просто буквы. Слово. Имя.

Разобрать его целиком она не смогла. Но первые две буквы — «По» — читались отчётливо. И ниже — четыре цифры: «1924».

Марина выключила ночник. Вернулась к себе, на раскладушку. Легла.

Тысяча девятьсот двадцать четвёртый. Сто лет назад. Кто-то жил в этой квартире, в этой комнате, спал у этой стены — и нацарапал своё имя. Зачем? От скуки? Со страху? Или чтобы кто-нибудь — через сто лет — нашёл и прочитал?

Глупости.

Марина повернулась на бок. Раскладушка скрипнула. Кран на кухне капал. За стеной — тишина.

Она закрыла глаза и заставила себя думать о завтрашнем дне. Программа «Парус», отчёты за третий квартал, баланс. Цифры. Понятные, надёжные, проверяемые цифры. Не имена на стенах. Не тёплые пятна. Не слова соседки, которая мнётся и машет рукой.

Цифры.

Сон пришёл не сразу. Сначала — темнота, плотная и гулкая, как подвал. Потом — тиканье, мерное, ниоткуда. Потом — тишина.

А потом Марина услышала, как в соседней комнате Соня что-то бормочет во сне. Неразборчиво, тихо — как ребёнок, которому снится чужой, непонятный сон.