Глава 1. Подвал
Перрон вокзала Самары в декабре — это особый вид одиночества. Ветер с Волги забирается под куртку, выдувает последнее тепло. Снег не падает — летит горизонтально, колючий, злой.
Костя стоял у третьего вагона, засунув руки в карманы. Часы «Полёт» на запястье показывали без четверти шесть. Темнело. Фонари горели через один — экономия.
Славка возился с чемоданом у подножки. Старый, коричневый, с треснувшим замком — ещё отцовский. В нём умещалась вся его новая жизнь.
— Ну, — сказал Славка и замолчал.
Костя кивнул. Слова застревали где-то в горле, не желая выходить на мороз.
— Ты это… — Славка поправил очки. — Лене привет.
— Передам.
Проводница высунулась из тамбура, посмотрела на них без интереса. Мало ли кто кого провожает. Каждый день одно и то же.
— Он не придёт, — сказал Костя. Не спросил — констатировал.
Славка дёрнул плечом:
— Я знаю.
Где-то впереди состава лязгнула сцепка. Поезд вздрогнул, готовясь тронуться.
— Костян. — Славка вдруг шагнул вперёд, обнял его — неловко, быстро, по-мужски. — Ты всё правильно сделал. Слышишь?
Костя хотел ответить, но Славка уже поднимался по ступенькам, волоча за собой чемодан. Проводница захлопнула дверь. Поезд тронулся.
Костя стоял и смотрел, как тает в снежной мути последний вагон. Красный огонёк мигнул — и исчез.
Два года назад всё было иначе.
***
Октябрь девяносто первого пах прелой листвой и переменами. Союз разваливался по швам, но на Безымянке это мало кого волновало — своих проблем хватало. Завод «Прогресс» сокращал каждого третьего, зарплату не платили с августа, а в магазинах было шаром покати.
Костя сидел на кухне и смотрел в окно. За стеклом моросил дождь, серый, как его настроение. Лена ушла на смену ещё затемно, оставив на столе записку: «Суп в холодильнике. Люблю». Суп он съел. Записку — перечитывал.
Что делать дальше, он не знал. Два месяца без работы превращают человека в привидение — ты вроде есть, но как будто и нет тебя. Ходишь по квартире, смотришь телевизор, листаешь газеты с объявлениями, где требуются все, кроме инженеров.
В дверь позвонили.
На пороге стоял Генка — в кожаной куртке, с сигаретой в зубах, с выражением лица, которое Костя знал с пятого класса. Это выражение означало: «У меня идея, и тебе она понравится».
— Одевайся, — сказал Генка вместо приветствия. — Дело есть.
— Какое дело?
— Одевайся, говорю. По дороге расскажу.
Костя знал, что спорить бесполезно. Знал двадцать лет.
Через пятнадцать минут они шли по улице Победы, перепрыгивая через лужи. Дождь утих, но небо висело низко, давило на плечи.
— Видеосалон, — объявил Генка, будто произнёс волшебное слово.
— Чего?
— Видеосалон, Костян. Подвал в ДК «Звезда», знаешь? Там раньше бойлерная была. Сейчас пустует. Кисель — помнишь Киселя, завхоза? — он там сторожем теперь. Сдаёт за копейки.
Костя остановился:
— Генка. Какой видеосалон? На какие деньги?
— А вот это — самое интересное. — Генка расплылся в улыбке. — У меня есть два видика. Электроника ВМ-12. Почти новые.
— Откуда?
— Оттуда. Не бери в голову. Главное — есть. И телек есть, Рубин, здоровенный такой. И Славка согласился.
— Славка?
— Ну. Я к нему утром заходил. Он тоже без денег сидит, школа его задолбала. Говорит — в доле.
Костя потёр переносицу — привычка с детства, когда нужно было думать.
— Подожди. Давай по порядку. Помещение, аппаратура — это понятно. А кассеты? А разрешение? А…
— Кассеты у Серого. Помнишь Серого, со Славкиного класса? Он из Москвы возит. Рублей пять за штуку, если оптом. А разрешение… — Генка махнул рукой. — Кооператив оформим. Сейчас это как два пальца. Закон о кооперации работает, я узнавал.
— Ты узнавал?
— А ты думал, я только гайки кручу? — Генка хлопнул его по плечу. — Костян. Я всё продумал. Люди с ума сходят по этим фильмам. Шварценеггер, Сталлоне, Брюс Ли. В кинотеатрах — «Чапаев» да «Москва слезам не верит». А народ хочет экшена! И платить готов. Рубль за сеанс — это минимум. Три рубля за ночной показ, ну, ты понимаешь, с клубничкой. За месяц отобьём вложения, потом — чистый навар.
Они свернули на улицу Гагарина. ДК «Звезда» — бывший очаг культуры — торчал на углу, облупленный и печальный. Над входом ещё висел выцветший плакат: «Решения XXVII съезда КПСС — в жизнь!»
— Актуально, — хмыкнул Костя.
— Ага. Пошли.
Кисель ждал их у служебного входа — мужик под пятьдесят, с красным носом и бегающими глазками. Он провёл их по тёмным коридорам, пахнущим сыростью и старыми афишами, вниз по лестнице, к железной двери с облезлой надписью «Бойлерная».
— Вот, — сказал он, толкая дверь. — Глядите.
Подвал оказался больше, чем Костя ожидал. Метров сорок квадратных, потолки низкие, но терпимо. Вдоль стен — трубы, давно холодные. В углу — гора какого-то хлама: старые стулья, рваные транспаранты, сломанный бюст Ленина.
— Ну? — Генка обвёл подвал рукой. — Что скажешь?
Костя молчал. Он смотрел на серые стены, на потрескавшийся пол, на единственную лампочку под потолком — и почему-то видел другое. Ряды стульев. Большой экран. Людей, которые пришли посмотреть кино. Деньги в кассе.
— Влажность высокая, — сказал он наконец. — Для аппаратуры плохо. Нужна вентиляция.
Генка расхохотался:
— Вот! Вот это мой Костян! Не «давай попробуем» — а сразу про вентиляцию. Инженер, мать твою.
— Серьёзно. Видики сдохнут через месяц, если тут ничего не менять.
— Так поменяем! У меня руки откуда надо растут. У тебя — голова. Славка — он там, ну, рекламу напишет, афиши…
— Славка афиши?
— А что? Он же филолог. Слова знает красивые.
Кисель переминался у двери, явно ожидая ответа. Или денег.
— Сколько? — спросил Костя.
— Триста в месяц, — быстро сказал Кисель. — И с меня никаких вопросов. Что хотите тут делайте. Только тихо.
Триста рублей. Костина зарплата на заводе была двести восемьдесят. Точнее, была, пока её платили.
— Двести пятьдесят, — сказал Генка. — И мы сами ремонт делаем.
— Двести семьдесят, — парировал Кисель. — И за свет отдельно.
— Двести шестьдесят. Финал.
Кисель подумал секунду, кивнул:
— По рукам.
Они пожали руки — Костя ещё не до конца понимая, во что ввязывается.
***
Славка приехал через час. Стоял посреди подвала, близоруко щурясь, и крутил головой.
— Ну и дыра, — сказал он.
— Золотая дыра, — поправил Генка. — Через месяц скажешь спасибо.
— Если через месяц мы не будем сидеть в ментовке.
— За что? Кооператив — это законно. Горбачёв разрешил, царствие ему… — Генка осёкся. — В смысле, пока царствие. Ладно, не важно. Славка, ты со мной или как?
Славка посмотрел на Костю. Костя пожал плечами — мол, я уже согласился.
— Сколько нужно вложить?
— По пятьсот с носа. На первое время. Стулья, экран, кассеты… ну, и Киселю аванс.
— Пятьсот? — Славка присвистнул. — У меня триста, может, наскребу.
— У меня четыреста, — сказал Костя. — Лена откладывала на холодильник…
— Стоп. — Генка поднял руку. — Про Лену — потом. Сначала — дело. Я вложу семьсот. У меня есть заначка. Вы вкладываете сколько можете, потом выравниваем из прибыли. Идёт?
Костя и Славка переглянулись. Это был Генка — их Генка, который в восьмом классе подбил их залезть на крышу школы, чтобы снять флаг к первому сентября. Их поймали, всыпали, но флаг они сняли.
— Идёт, — сказал Славка.
— Идёт, — повторил Костя.
Они стояли в сыром подвале, трое друзей, которые знали друг друга больше половины жизни. За спиной рушилась империя. Впереди — неизвестность. А между ними — рукопожатие и слово.
— Ну, — сказал Генка, — тогда за работу.
***
Следующие две недели Костя не помнил толком. Они сливались в бесконечную череду: утром — на строительный рынок за материалами, днём — в подвале с молотком и дрелью, вечером — домой, еле живой, чтобы упасть и проснуться для нового круга.
Лена смотрела на него с тревогой.
— Костя. Что вы там делаете?
— Бизнес, Лен. Честный бизнес.
— Какой бизнес? С Генкой?
— И со Славкой.
Она замолчала. Лена умела молчать так, что это было громче любых слов.
— Лен. — Костя взял её за руки. — Я два месяца без работы. Это шанс. Может, единственный.
— Шанс на что?
— На нормальную жизнь. Квартира, машина, может, когда-нибудь — дети. Я же хочу тебе всё дать, понимаешь? А на пособие по безработице я тебе даже цветы не могу…
— Мне не нужны цветы.
— Но я хочу, чтобы были.
Она смотрела на него долго. Потом кивнула:
— Только осторожно. Ладно? Я за тебя боюсь.
— Обещаю.
Он поцеловал её — и уже на следующий день нарушил обещание, сорвав спину, когда они с Генкой затаскивали в подвал двухсоткилограммовый «Рубин».
***
Открылись двадцать пятого октября.
Афиша — Славкина работа — висела у входа: «ВИДЕОСАЛОН КАСКАД. Лучшие фильмы Голливуда! Терминатор, Рэмбо, Коммандо! Сеанс — 1 рубль».
Первый сеанс — «Терминатор» — начинался в шесть вечера. К половине шестого у двери стояло человек двадцать. К шести — сорок.
— Стулья, — прошипел Костя. — У нас тридцать стульев.
— Значит, стоячие места, — невозмутимо ответил Генка. — Полтинник скидка.
Народ набился в подвал, как сельдь в бочку. Пахло куревом, потом, дешёвым одеколоном. Кто-то кашлял. Кто-то шикал. Когда на экране появился Шварценеггер — голый, в электрических разрядах — кто-то присвистнул от восторга.
Костя стоял у двери и смотрел на лица. Люди улыбались. Работяги с завода, студенты, бабки какие-то — все смотрели, как заворожённые. Они забыли про пустые прилавки, про талоны, про развал Союза. На полтора часа они были не здесь — а там, в Лос-Анджелесе 2029 года, где машины восстали против людей.
«А ведь работает», — подумал Костя. И сам не заметил, как улыбнулся.
После сеанса — второго за вечер, а потом и третьего — они сидели в подсобке и считали деньги.
— Сорок семь рублей с первого, — бормотал Славка, записывая в тетрадь. — Пятьдесят два со второго. Ночной — ещё не было, но записалось уже… — он сверился со списком, — восемнадцать человек по три рубля.
— Пятьдесят четыре, — подсказал Генка. — Итого за вечер…
— Сто пятьдесят три рубля, — закончил Костя.
Они замолчали, глядя на кучку мятых купюр и мелочи на столе. Сто пятьдесят три рубля. За один вечер. Больше, чем Костина месячная зарплата на заводе.
— Едрить твою налево, — выдохнул Генка. — Работает.
Славка снял очки, протёр их майкой:
— Это ещё не прибыль. Кисилю — двести шестьдесят. Серому за кассеты — ещё сто. Свет…
— Славка. — Генка положил руку ему на плечо. — Расслабься. Это первый день. Первый, понимаешь? А уже полторы сотни. Завтра будет больше. Послезавтра — ещё больше. Через месяц мы отобьём всё и будем в плюсе.
Костя молчал. Он смотрел на деньги — и чувствовал странное. Радость? Да. Облегчение? Конечно. Но ещё что-то. Тень. Маленькая, едва заметная.
«Слишком легко», — подумал он. — «Так не бывает. Где-то подвох».
Но тень была слишком маленькой, а радость — слишком большой. Он отмахнулся.
— За успех? — Генка вытащил из-под стола бутылку «Столичной». — У меня тут заначка была.
Они выпили из пластиковых стаканчиков — тёплую, противную, самую вкусную водку в жизни Кости.
— За «Каскад», — сказал Славка.
— За нас, — поправил Генка. — За то, что мы — вместе. И так будет всегда.
Костя поднял стаканчик, чокнулся с друзьями. «Полёт» на его запястье тикал ровно и спокойно.
Он не знал, что через неделю в эту дверь постучат люди, которые изменят всё.
Не знал, что через год будет стоять перед выбором, который разрушит эту дружбу.
Не знал, что через два года будет один на перроне, провожая Славку в никуда.
Сейчас он просто пил водку с друзьями и думал, что жизнь наконец-то налаживается.
За стеной зрители расходились по домам. Кто-то насвистывал мелодию из «Терминатора». Фонарь за окном мигал, собираясь перегореть.
А тень в углу подвала становилась чуть темнее.
