Глава 2. Гости
Ноябрь выдался тёплым — бабье лето задержалось, не желая уступать место зиме. Продавщицы на рынке жаловались, что капуста не квасится. А у «Каскада» каждый вечер выстраивалась очередь.
Костя вёл учёт в школьной тетради: дата, фильм, количество зрителей, выручка. Столбики цифр росли вверх, как температура у больного, — только болезнь эта была приятной.
«2 ноября. «Коммандо». 5 сеансов. 241 чел. 289 руб.» «7 ноября. «Кобра». 6 сеансов. 298 чел. 367 руб.»
Седьмое ноября — бывший красный день календаря — оказался рекордным. Люди не знали, что праздновать, зато все понимали, что Сильвестр Сталлоне с ружьём — это два часа, когда можно забыть про всё.
— Две четыреста чистыми, — сказал Славка, закрывая тетрадь. — За месяц. Восемьсот на каждого.
Генка присвистнул:
— Костян, это же в три раза больше твоей зарплаты!
Костя кивнул. Он уже считал — и пересчитывал, и не верил. Восемьсот рублей. На эти деньги можно было купить Лене сапоги — нормальные, югославские.
— И это только начало, — продолжал Генка. — Серый говорит, в декабре новые кассеты…
— Генка. — Славка снял очки, потёр переносицу. — Давай не загадывать.
— Чего?
— Три недели — не срок. Мало ли.
Генка отмахнулся. А Костя заметил, как Славка посмотрел куда-то в угол подвала — туда, где тень была гуще.
***
Они пришли девятого ноября, в субботу.
Костя стоял у входа, продавал билеты. Очередь двигалась бодро: рубль — билет, рубль — билет. Кто-то пришёл с девушкой, кто-то — с бутербродами в газете.
Потом очередь замолчала.
Костя поднял голову.
Двое. Один — здоровый, бритый наголо, шея как у быка. Второй — поменьше, в кожаном пальто и шарфе. Лицо обычное, незапоминающееся. Такие лица бывают у бухгалтеров, учителей, соседей по лестничной клетке. Только взгляд — цепкий, оценивающий. Так смотрят на товар.
Очередь расступилась без единого слова.
— Вечер добрый, — сказал тот, что в пальто. Голос негромкий, почти дружелюбный. — Билетик.
Костя протянул билет. Заметил, что рука дрогнула — и понял, что они тоже заметили.
— Спасибо. — Человек повертел билет в пальцах. — Хорошее дело у вас тут. Народу много. Нравится?
— Стараемся.
— Видно, видно. А кто хозяин?
— Мы… втроём. Кооператив.
— Втроём? — Человек улыбнулся. — Дружно. Это хорошо. А можно где-нибудь поговорить? Не здесь, не при людях.
У Кости похолодело в животе. Он знал, кто эти люди. Все знали. Об этом шептались на рынках, в курилках, на кухнях. Рэкет. Бандиты. Крыша.
— Я позову компаньона, — сказал он.
— Зови.
Генку он нашёл в подсобке — тот сидел на ящике, листал журнал «Видео-Асс».
— Там… — начал Костя.
Генка поднял голову. Увидел его лицо — и журнал выскользнул из рук.
— Пришли?
— Двое. В пальто и… ну, ты понял.
Генка не двинулся. Сидел, смотрел в пол. Костя впервые видел его таким — будто из него воздух выпустили.
— Генка?
— Погоди. — Голос был глухой. — Дай секунду.
Он достал сигарету, прикурил. Руки — Костя увидел отчётливо — руки у него тряслись. Совсем чуть-чуть, но тряслись.
— Мне Михалыч из таксопарка рассказывал, — сказал Генка, затягиваясь. — Ларёк у него был, семечки-сигареты. Пришли такие же. Он послал их. Через неделю ларёк сгорел. Вместе с товаром. Страховки никакой. Михалыч потом полгода долги отдавал.
— И что делать?
Генка затушил сигарету. Встал. Расправил плечи — Костя видел, чего ему это стоило.
— Поговорю.
— Может, вместе?
— Нет. — Генка мотнул головой. — Ты — к Славке. Пусть зрителей запускает. Сеанс не отменяем.
— Генка…
— Костян. Я справлюсь. — Он попытался улыбнуться. Получилось криво. — Не в первый раз… в смысле, я разберусь.
Он ушёл. Костя стоял в подсобке, слушая, как бухает сердце. Потом пошёл искать Славку.
***
Они встретились у служебного входа — там, где фонарь горел через раз. Костя не выдержал, подошёл ближе. Встал за углом, где его не было видно.
— …Виктор Николаевич просил передать, — говорил человек в пальто. Голос был ровный, почти скучающий. — Район у нас спокойный. Проблем нет. Хотим, чтобы так и оставалось.
— Понимаю. — Генкин голос звучал глухо.
— Понимаешь — хорошо. Значит, понимаешь, что спокойствие стоит денег. Пятнадцать процентов с выручки. Ежемесячно.
Пауза. Костя слышал, как где-то капает вода — монотонно, равнодушно.
— Пятнадцать — много, — сказал Генка. — Мы только открылись. Ремонт, аппаратура, аренда…
— Пятнадцать — это по-божески. У других — двадцать пять. Виктор Николаевич к новым людям лояльно относится. Пока.
— А если…
— Если — что? — В голосе появилась нотка интереса. — Нет, ты скажи, мне любопытно. Если — что?
Молчание. Долгое.
— Ничего, — сказал Генка наконец. — Пятнадцать так пятнадцать.
— Вот и правильно. Каждое первое число — Лёха заедет, заберёт. — Человек кивнул на бритого, который всё это время молчал. — А если вопросы какие — Виктор Николаевич всегда на связи. Он мужик понимающий. Сам бизнесом занимался, знает, как оно.
— Понял.
— Ну и отлично. — Человек похлопал Генку по плечу — легко, почти дружески. — Работайте. Зарабатывайте. И помните: Громыч своих не бросает. Если проблемы будут — обращайтесь. Конкуренты там, менты, ещё что… Решим.
Они ушли. Костя видел, как Генка стоит у стены, привалившись плечом. Не двигается. Не курит. Просто стоит.
Потом Генка ударил кулаком по стене. Один раз, сильно. Выругался — тихо, сквозь зубы. И пошёл внутрь.
В подсобке они сидели втроём. На столе — бутылка водки, нетронутая. Генка смотрел в одну точку. Славка грыз ноготь — привычка, которую Костя не видел у него со школы.
— Пятнадцать процентов, — повторил Славка. — Это шестьсот рублей. Минимум.
— Я слышал, — сказал Костя.
Славка повернулся к нему:
— Ты слышал?
— Стоял за углом.
— И что?
Костя пожал плечами. Что тут скажешь?
— Я знал одного парня, — вдруг сказал Славка. — Витька Сомов, с параллельного класса. Помните его? Рыжий такой, веснушки.
Генка поднял голову.
— Он после школы комиссионку открыл, — продолжал Славка. — Шмотки импортные, джинсы. Дело шло. А потом к нему тоже пришли. Он отказался платить. Сказал — буду в милицию заявлять.
— И что? — спросил Костя, хотя уже знал ответ.
— Его нашли в подъезде. Обе руки сломаны. И записка в кармане: «Следующий раз — ноги». Он комиссионку закрыл на следующий день. Уехал куда-то в Сибирь, к родственникам. Больше не вернулся.
Тишина. Только вода где-то капала — так же монотонно, как тогда, у входа.
— Я не хочу в Сибирь, — сказал Славка. — Но я не хочу и… вот это всё.
— А чего ты хочешь? — Генка наконец заговорил. Голос был хриплый, чужой. — Чтобы всё было как в кино? Заработал — и в карман? Так не бывает, Славка. Союза больше нет. Законов нет. Менты — сам знаешь. Мы тут одни. И либо мы играем по правилам — либо нас сожрут.
— По чьим правилам?
— По тем, какие есть.
Славка встал, прошёлся по подсобке. Три шага туда, три обратно.
— Помнишь, — сказал он, — как мы в восьмом классе на крышу школы лезли? Флаг снимать?
— Помню, — сказал Костя.
— Пожарная лестница тогда отвалилась. Мы полчаса наверху торчали, пока дворник не пришёл.
Генка дёрнул плечом:
— К чему ты?
— Ни к чему. — Славка сел обратно. — Просто вспомнилось.
Костя понял, что он имел в виду. Но промолчал.
— Ладно, — сказал Славка после паузы. — Пятнадцать так пятнадцать. Но если они захотят больше…
— Не захотят, — сказал Генка. — Громыч — мужик конкретный. Сказал пятнадцать — значит пятнадцать.
— Ты его знаешь?
— Нет. Но я таких знаю. В армии насмотрелся. Они слово держат. Это для них — как… ну, понты. Сказал — сделал.
Славка хмыкнул, но спорить не стал.
Генка взял бутылку, разлил по стаканам.
— За то, чтобы всё обошлось.
Выпили. Водка была тёплая, противная.
— Я домой, — сказал Костя, вставая. — Лена ждёт.
— Ты ей скажешь? — спросил Славка.
Костя не ответил. Он и сам не знал.
***
Лена не спала. Сидела на кухне, в халате, перед ней — чашка и раскрытая книга. При виде его подняла голову.
— Поздно.
— Да.
Она смотрела на него. Костя сел напротив, потёр лицо руками.
— Что? — спросила Лена.
— Ничего.
— Костя.
Он молчал. Думал — врать или нет. Понял, что не сможет. Не ей.
— К нам сегодня приходили. Люди. Попросили… долю.
Лена поставила чашку. Аккуратно, медленно, будто боялась разбить.
— Рэкет?
— Да.
Она не сразу ответила. Встала, подошла к плите, поставила чайник — хотя тот, что стоял на столе, был ещё полный.
— Сколько?
— Пятнадцать процентов.
— А если не платить?
— Тогда… — Костя замолчал.
— Понятно.
Чайник зашумел. Лена стояла к нему спиной, обхватив себя руками.
— Я боюсь, — сказала она тихо.
Костя встал, подошёл, обнял её сзади. Она была холодная и напряжённая.
— Лена…
— Два месяца назад ты был просто без работы. Это было плохо, но это было… нормально. А теперь ты платишь бандитам. И я не знаю, что будет завтра.
— Я тоже не знаю.
Она повернулась. Глаза блестели.
— Тогда зачем?
— Потому что я не хочу обратно. — Он взял её лицо в ладони. — Не хочу сидеть дома и ждать, пока ты с работы придёшь. Не хочу считать копейки. Не хочу, чтобы ты покупала себе туфли в секонде. Я хочу — нормально. Понимаешь? Просто нормально.
— И для этого надо платить бандитам?
— Сейчас — да.
Она смотрела на него. Долго, не мигая. Потом кивнула — коротко, сухо.
— Ладно. Только не ври мне. Никогда. Если что-то будет — говори. Обещаешь?
— Обещаю.
— Ты уже обещал быть осторожным. Три недели назад.
— Я помню.
Чайник засвистел. Лена сняла его с плиты, выключила газ. Движения были резкие, нервные.
— Иди спать, — сказала она. — Я ещё посижу.
Костя хотел что-то сказать, но не нашёл слов. Пошёл в комнату. Лёг. Смотрел в потолок, где от фар проезжающих машин ползли полосы света.
На кухне было тихо. Потом он услышал — негромко, сдавленно — как Лена плачет.
Он хотел встать. Пойти к ней. Обнять.
Не встал.
Лежал и слушал, как тикают часы «Полёт» на тумбочке. Как где-то за стеной хлопает дверь. Как внизу, во дворе, лает собака.
Как всё, что казалось простым, становится сложным.
