Глава 6. Разлом
Июнь принёс с собой жару и тополиный пух. Пух летал над городом, забивался в окна, прилипал к одежде. Старухи на лавочках ворчали про аллергию. Дети поджигали белые кучи у бордюров — вспыхивало, как порох.
В «Каскаде» установили вентилятор — здоровенный, промышленный, гудел как самолёт. Не помогало. Зрители сидели в духоте, обмахивались газетами. На ночных сеансах было легче — но ночью приходили другие люди, с другими запросами.
— Нужен кондиционер, — сказал Костя на очередном собрании. — Импортный. Иначе летом загнёмся.
— Кондиционер — это штука баксов, — отозвался Генка. — Минимум.
— Значит, заработаем.
— Заработаем.
Славка сидел в углу и листал какую-то книгу — самоучитель английского, как заметил Костя по обложке.
— Славка, — окликнул Генка. — Ты с нами?
— А?
— Кондиционер. Скинемся по триста баксов. Ты в доле?
Славка закрыл книгу. Посмотрел на них — сначала на Генку, потом на Костю. И сказал:
— Нет.
Вентилятор гудел, гоняя горячий воздух.
— Что — нет? — переспросил Генка.
— Нет, я не в доле. — Славка встал, сунул книгу под мышку. — Я выхожу.
Внутри что-то оборвалось. Не от удивления — Костя ждал этого. Но всё равно больно.
— Уходишь, — повторил Генка. Голос стал ровным, опасным. — Куда?
— Из бизнеса, — Славка пожал плечами. — Хочу забрать свою долю. Наличными.
— Какую долю? Мы всё вкладывали обратно.
— Не всё. У нас есть резерв — я знаю, Маша показывала. Около четырёх тысяч. Моя треть — тысяча триста.
Генка встал. Медленно, словно нехотя. Но Костя видел, как напряглись его плечи.
— Ты нас бросаешь, — сказал Генка. — Сейчас, когда всё только начинается. Когда мы держим две точки. Когда…
— Когда вы людям руки ломаете? — перебил Славка. — Ты это хотел сказать?
Вентилятор захлебнулся, закашлялся и снова загудел.
— Я там не был, — процедил Генка.
— Но и не мешал.
— А что я должен был — Лёхе в морду дать? Под Громыча лечь?
— Может, и лечь. Может, тогда ты ещё был бы человеком.
Генка шагнул к нему, и Костя вскочил, встав между ними.
— Хватит. Оба.
— Костян, ты слышал, что он…
— Слышал, — Костя повернулся к Славке. — И ты слышал, что он сказал. Давайте без этого. Мы дружим уже двадцать лет.
— Дружим? — Славка криво усмехнулся. — Это называется дружбой? Когда один платит бандитам, другой смотрит, как калечат людей, а третий делает вид, что всё в порядке?
— Я не притворяюсь.
— А что ты делаешь, Костя? — Славка снял очки и протёр их майкой — старый жест, знакомый с детства. — Ты же всё видишь. Ты умный человек. Ты понимаешь, к чему это ведёт. И что?
— Я пытаюсь…
— Что? Примирить? Сохранить? — Славка покачал головой. — Сохранять уже нечего. Мы с Генкой — по разные стороны. А ты — посередине. Только посередине долго не продержишься.
Генька стоял у стены, скрестив руки на груди. Лицо — каменное, взгляд — холодный.
— Значит, уезжаешь, — сказал он. — В свою Америку.
— Да.
— И когда?
— Не знаю. Через год, может, раньше. Документы почти готовы.
— А пока?
— Пока буду жить. Работу найду, нормальную. Мне много не надо.
Генька усмехнулся:
— Нормальную работу. В школу вернёшься? За три копейки объяснять детям падежи?
— Хоть за три копейки, но чистые.
— Чистые, — повторил Генка. Это слово прозвучало как ругательство. — Ты всегда был таким, Славка. Чистеньким. Правильным. Книжки читал, пока мы с Костяном во дворе дрались. А теперь — в Америку. Туда, где всё уже построено. Где не нужно пачкать руки.
— Там тоже люди работают.
— Работают. Только не так, как здесь. — Генка подошёл ближе. — Знаешь, почему мы с Костяном в это ввязались? Потому что выбора не было. Завод встал, работы нет, жрать нечего. А у тебя — мама на пенсии, квартира в центре, еврейские корни. Тебе всегда было легче. Всегда был запасной выход.
— Это не так.
— Так, — Генка ткнул его пальцем в грудь. — И ты это знаешь. Поэтому и бежишь. Потому что можешь. А мы — нет.
Славка отступил на шаг. Надел очки. Посмотрел на Генку — долго, не мигая.
— Ты изменился, — тихо сказал он. — Раньше ты таким не был.
— Раньше много чего не было, — Генка отвернулся. — Забирай свои деньги. И проваливай.
***
Славка ушёл.
Костя догнал его на улице — тот шёл быстро, почти бежал, ссутулившись, с книгой под мышкой.
— Славка! Подожди.
Тот остановился. Обернулся. Лицо бледное, губы сжаты.
— Что?
— Не надо так. — Костя подошёл и встал рядом. — Генка психанул. Он не это имел в виду.
— Он именно это и имел в виду, — Славка покачал головой. — И он прав, Костя. Я — бегу. Потому что могу. А вы — остаётесь. Потому что не можете.
— Можем. Просто…
— Что — просто? У тебя Лена. У него — Громыч. У меня — ничего, кроме мамы и билета в один конец. — Славка выдержал паузу. — Я не герой, Костя. Никогда не был. Я просто хочу жить. Нормально. Без этого всего.
— Я тоже хочу.
— Тогда поехали со мной.
Костя замер. Не ожидал.
— Что?
— Поехали. — Славка посмотрел ему в глаза. — Я серьёзно. Ты инженер, голова светлая. В Америке такие нужны. Лену заберёшь потом, по воссоединению семьи. Я помогу с документами, у меня связи появились.
— Славка, я не могу…
— Почему?
— Потому что… — Костя запнулся. Почему? Лена? Мать? Чувство долга? Или просто — страх? Страх перед неизвестным, перед новым, перед жизнью без привычных костылей?
— Потому что это мой дом, — сказал он наконец. — Здесь я родился. Здесь моя семья. Здесь… всё.
— Здесь — болото. Которое тебя засасывает.
— Может быть. Но это моё болото.
Славка долго смотрел на него. Потом кивнул — медленно, грустно.
— Ладно. Я понял. — Он протянул руку. — Без обид?
Костя пожал её. Ладонь была сухой, горячей.
— Без обид.
— Ты правда хороший человек, Костя. — Славка чуть улыбнулся. — Может, слишком хороший для этого места. Береги себя.
Он повернулся и пошёл — вниз по улице, к трамвайной остановке. Сутулая спина, книга под мышкой, походка человека, который уже не здесь.
Костя смотрел ему вслед, пока он не скрылся за углом.
***
Вечером он рассказал Лене.
Она слушала, не перебивая, сидя на кухне и обхватив руками чашку. За окном садилось солнце — красное, злое, как воспалённый глаз.
— Он прав, — сказала она, когда Костя закончил.
— В чём?
— Во всём. В том, что это болото.Что Генка изменился.
— И что мне делать?
Лена поставила чашку. Она посмотрела на него долгим взглядом, в котором читалась какая-то новая усталость.
— Я не знаю, Костя. Это твой выбор. Я могу только… — Она не договорила.
— Что?
— Быть рядом. Пока могу.
— Что значит — пока?
— Значит, пока. — Она встала и подошла к окну. — Я люблю тебя. Ты знаешь. Но я не знаю, сколько ещё смогу на это смотреть. На то, как ты разрываешься. На то, как это тебя ломает.
— Меня не ломает.
— Ломает, — она повернулась. — Ты изменился за эти полгода. Стал нервным. Плохо спишь. Иногда смотришь на меня — и как будто не видишь. Думаешь о чём-то своём. О деньгах, о салоне, о Генке, о Громыче… обо всём, кроме нас.
— Лена, это несправедливо.
— Может быть, — она пожала плечами. — Но это правда.
Костя хотел возразить — и не смог. Потому что она была права. Он и сам это знал. Что-то уходило — медленно, незаметно, как вода в песок. Что-то, что раньше было между ними. Близость. Лёгкость. Ощущение, что они вместе.
— Я постараюсь, — сказал он. — Обещаю.
— Ты уже много чего обещал.
— Знаю. Но на этот раз…
— На этот раз — что? — Она подошла к нему и взяла за руки. — Костя. Я не прошу тебя выбирать. Не прошу бросить салон, или друзей, или что-то ещё. Я прошу только об одном: не теряй себя. Того Костю, за которого я выходила замуж. Который был добрым, честным, настоящим. Он ещё есть — я вижу. Но его становится всё меньше.
У Кости защипало в глазах. Он обнял её — крепко, отчаянно, как будто боялся, что она исчезнет.
— Я здесь, — прошептал он. — Никуда не денусь.
— Знаю, — она прижалась к нему. — Знаю.
Они стояли так долго, пока солнце окончательно не село и кухню не окутали сумерки.
***
Славка забрал деньги через три дня. Пришёл, взял конверт, пересчитал. Кивнул Косте, на Генку не взглянул.
— Я совсем не выхожу, — сказал он у двери. — Если что-то срочное — звоните. Но в повседневные дела не лезу.
— Понял, — сказал Костя.
Гена не ответил.
Славка ушёл. Дверь закрылась — тихо, почти бесшумно.
— Вот и всё, — сказал Генка. — Остались вдвоём.
— Он не предатель.
— А я и не говорю, что предатель. — Генка достал сигарету и закурил. — Он умный. Уходит, пока может. Пока не засосало.
— Ты сам говорил — пути назад нет.
— Для нас — нет. Для него — есть. — Генка затянулся. — Он с самого начала одной ногой был снаружи. Мы просто не замечали.
Костя не отвечал. Думал о том, что Славка предлагал ему поехать вместе. В Америку. В новую жизнь.
И о том, что он отказался.
Это мой дом, — сказал он тогда. Моё болото.
Он и сейчас так думал. Только почему-то от этой мысли становилось не легче.
***
Ночью Костя вышел на балкон. Стоял, смотрел на город — на огни, на крыши, на тёмную ленту Волги вдалеке.
Где-то там, в центре, Славка собирал чемоданы. Или читал свой самоучитель. Или смотрел на ту же Волгу — с другого берега, из другой жизни.
Где-то там Генка сидел в гараже — или в машине, или ещё где-то — и думал о том, во что он превращается. Или не думал. Может, он уже перестал думать о таких вещах.
А Костя стоял посередине. Как и сказал Славка — посередине.
Только посередине долго не простоишь.
Он не знал, сколько ещё простоит. Не знал, куда упадёт — вправо, влево или просто вниз.
Знал только, что земля под ногами становится всё более зыбкой.
И что Лена права. Он теряет себя. Медленно, по кусочкам.
Тополиный пух летел в свете фонарей — белый, невесомый, как пепел. Оседал на перилах, на волосах, на плечах.
Костя смахнул его и пошёл спать.
Завтра будет новый день. С компромиссами, которые всё труднее называть компромиссами.
