Обеденный перерыв начинался в двенадцать. Марина выключила монитор, надела пальто и вышла, не объясняя. Валентина Степановна посмотрела вслед — и промолчала. В последнее время Валентина Степановна молчала часто, и Марина была ей за это благодарна, как бывают благодарны люди, которых не расспрашивают.
Краеведческий музей нашёлся на улице Ленина — одноэтажное здание, бывший купеческий дом (ещё один), с вывеской «Вязниковский историко-краеведческий музей» и расписанием на двери: вт–вс, 10:00–17:00, понедельник выходной.
Она показала утром. Не потому что решилась — а потому что Соня полезла в комод за носками. Ящик выдвинулся с визгом, Соня порылась, достала пару шерстяных — бабушкиных, колючих, «ну а других нет, мам?» — и увидела фотографию. Ту самую, на плотном картоне, с волнистыми краями. — Это что?
Утром Марина сварила кашу — овсяную, на воде, с ложкой масла. Каша вышла жидкая, серая, как штукатурка. Соня ела молча. Марина тоже ела молча. За окном накрапывало, по подоконнику ползла муха — последняя, октябрьская, вялая, из тех, которые осенью забираются в дома и сидят на стёклах, пока не сдохнут.
Первое слово Марина пропустила. Воскресенье, начало октября. Они завтракали на кухне — яичница, хлеб, чай. За окном моросило, тополь во дворе облетел наполовину, жёлтые листья прилипли к мокрому асфальту.
Голос приходил каждую ночь. Не в одно время — то в час, то в три, то под самое утро. Соня просыпалась, лежала, слушала. Первые две ночи — со слезами. На третью — сухо, устало, по-деловому: «Мам, опять».
Глава 3. Имя на стене Обои отходили легко — как кожура с варёной картошки. Марина поддевала край ногтем, тянула, и целый пласт отваливался с сухим треском, обнажая серую штукатурку. Под первым слоем оказался второй — бурый, в мелкий ромбик, — а под ним третий, совсем уже ветхий, бумажный, без рисунка.
