Глава 2. Двенадцать лет молчания
Строгино. Панельный дом, третий подъезд, шестая квартира. Артём поднимался сюда дважды — на юбилей Олега и потом на девять дней. Обычная квартира, обычный двор, качели с облупившейся краской.
Сейчас всё выглядело иначе. Острее. Как будто он впервые видел эти стены.
Позвонил. Ждал долго — минуту, две. Уже думал: передумала, не откроет, притворится, что звонка не было. Щёлкнул замок.
Олег называл её «молодой бабушкой» — бодрая, на каблуках даже за хлебом ходит. В дверях стояла старуха. Лицо серое, глаза потухшие. Шестьдесят восемь ей, а выглядит на все восемьдесят.
— Проходи, — сказала вместо приветствия.
В квартире пахло валерьянкой и чем-то подгоревшим — забытым чайником, догадался Артём. На кухне надрывался таймер микроволновки. Галина Петровна не обращала на него внимания.
— Садись, — указала на диван в гостиной. — Чай будешь?
— Нет, спасибо.
Она всё равно пошла на кухню. Артём слышал, как звенит посуда, льётся вода. Тянет время. Собирается с мыслями.
Он оглядел комнату. На стене — фотографии: Олег-младенец, Олег-школьник, Олег на выпускном. Свадебное фото — Олег и Нина, счастливые, молодые. Галина Петровна на этом снимке стоит чуть в стороне, улыбка натянутая, взгляд устремлён куда-то мимо невесты.
Теперь Артём понимал этот взгляд.
Галина Петровна вернулась с двумя чашками. Поставила их на стол и села в кресло напротив. Сложила руки на коленях — пальцы подрагивали.
— Ты сказал, это касается Нины, — начала она. — Что именно ты узнал?
— Вы и сами знаете.
— Я хочу услышать это от тебя.
Артём выдержал её взгляд.
— Нина — моя сестра. Близняшка. Мы родились пятнадцатого марта восемьдесят третьего года в Самаре. В роддоме номер два. Нас разлучили при рождении. Меня продали в московскую семью. Её отдали в детский дом.
Галина Петровна не вздрогнула. Не ахнула. Только на секунду прикрыла глаза — как от удара, которого ждала много лет.
— Откуда ты знаешь про роддом?
— ДНК-тест. Документы моей приёмной матери. Логика.
— Логика, — повторила она с горькой усмешкой. — Да. Логика.
— Вы там работали. В восемьдесят третьем. Акушеркой.
— Старшей акушеркой. Мне было двадцать три года. Молодая, глупая, нищая. Муж — инженер на заводе, зарплата грошовая, ребёнку год. Олежке.
— И вам предложили подработку.
Не вопрос. Утверждение.
— Главный врач. Холодов Виктор Сергеевич. — Она произнесла его имя так, как произносят название болезни. — Он… он организовал схему. Молодым матерям — незамужним, из неблагополучных семей, студенткам. Им говорили, что ребёнок умер. Или что лучше отказаться — мол, не потянешь, жизнь сломаешь. А детей… детей продавали. Бездетным парам. За хорошие деньги.
Артём сжал кулаки. Ногти впились в ладони.
— И вы в этом участвовали.
— Я оформляла документы, — голос Галины Петровны стал совсем тихим. — Свидетельства о рождении с новыми именами. Справки о смерти — для тех детей, которых официально «не стало». Я не выбирала матерей. Не забирала детей. Просто… бумаги. Просто подписи.
— Просто.
— Я знаю, как это звучит. — Она подняла на него глаза — мокрые, покрасневшие. — Я прожила с этим сорок лет. Каждый день. Каждую ночь. Думаешь, я не понимаю, что сделала?
— А Нина? — перебил Артём. — Почему её не продали? Почему в детский дом?
Галина Петровна потёрла виски, не поднимая головы.
— Близнецы, — сказала она наконец. — Вас было двое. Покупатель хотел одного. Мальчика. Девочку… — она запнулась. — Девочку было некуда деть.
Некуда было деть.
Артём встал. Отошёл к окну. За стеклом — обычный московский двор, женщина с коляской, подростки на скамейке. Обычная жизнь обычных людей. А здесь, в этой комнате, рушился мир.
— Кто наша мать? — спросил он, не оборачиваясь.
— Не знаю.
— Врёшь.
— Не вру. — Он услышал, как она встала и подошла ближе. — Я правда не знаю. Холодов держал это в секрете. Мы знали только номера, но не имена. Ваша мать была… кажется, номер сорок семь. Или сорок восемь. Не помню. Столько лет прошло.
Артём обернулся.
— А Холодов? Где он сейчас?
Галина Петровна отступила на шаг. Побледнела, вцепилась пальцами в спинку кресла.
— Зачем тебе?
— А как ты думаешь?
— Не надо, — она схватила его за рукав. — Артём, послушай меня. Не лезь к нему. Он… он не из тех, с кем можно связываться.
— Он до сих пор жив?
— Жив. И очень влиятелен. Бизнесмен, бывший депутат, связи повсюду. — Она говорила быстро, сбивчиво. — Когда схема раскрылась… нет, она не раскрылась, но были подозрения… в девяносто втором одна мать начала искать своего ребёнка. Журналисты, милиция. Холодов это остановил. Не знаю как. Но женщина… погибла через месяц. Автомобильная авария.
Артём смотрел на неё.
— Ты не понимаешь, — продолжала Галина Петровна. — Он опасен. По-настоящему опасен. Если он узнает, что ты копаешься…
— Он уже знает.
Она побледнела ещё сильнее.
— Откуда?
— ДНК-тест. Сервис. Данные в сети. — Артём пожал плечами. — Если у него есть связи, он уже в курсе, что я ищу родственников.
Галина Петровна опустилась обратно в кресло. Руки задрожали сильнее.
— Тогда ты покойник. И Нина. И мой сын.
— Не драматизируйте.
— Я не преувеличиваю! — Она повысила голос — впервые за весь разговор. — Ты не знаешь этого человека! Сорок лет назад он продавал детей. Думаешь, с тех пор он стал лучше? Он стал богаче. Влиятельнее. Безжалостнее.
Артём сел рядом с ней. Заставил себя говорить спокойно:
— Галина Петровна. Я не отступлю. Вы это понимаете?
Она не ответила.
— Нина — моя сестра. Единственная кровная родственница. Мне сорок два года, и я всю жизнь думал, что одинок на свете. А теперь узнал, что у меня есть семья. Настоящая. И что нас разлучили из-за денег. — Он сделал паузу. — Я докопаюсь до истины. С вашей помощью или без неё.
— И что потом? — прошептала она. — Что ты будешь делать с этой правдой?
— Поживём — увидим.
Где-то за стеной бубнил телевизор — голос диктора, обрывки рекламы.
— Олег знает? — спросила Галина Петровна.
— Что Нина — моя сестра? Да. Я вчера ему рассказал.
— А про меня?
— Пока нет.
Она закрыла лицо руками. Плечи затряслись — беззвучный плач.
Артём смотрел на неё. Только усталость. И злость. Холодная, тяжёлая злость на всех — на Холодова, на эту женщину, на приёмных родителей, которые знали и молчали. На весь мир, который позволил этому случиться.
— Я сам расскажу Олегу, — сказал он, вставая. — Или вы. Как хотите. Но он узнает.
— Он меня возненавидит.
— Возможно.
— Он — всё, что у меня есть.
— А у Нины ничего не было. Детский дом, чужие люди, ни одного родного человека. Сорок лет. Подумайте об этом, когда будете жалеть себя.
Он пошёл к двери. Галина Петровна окликнула его:
— Артём.
Он обернулся.
— Холодов… — она сглотнула. — Если ты всё-таки будешь его искать… Будь осторожен. Он не прощает тех, кто лезет в его дела. Никогда не прощал.
— Спасибо за предупреждение.
— И ещё… — Она замерла, собираясь с силами. — Ваша мать. Та женщина. Номер сорок семь. Она не умерла. В смысле — тогда не умерла. Я видела её однажды, через несколько лет. Случайно, на рынке. Она меня узнала. И я её. Она была совсем молодой, лет двадцати пяти.
Артём замер, положив руку на дверную ручку.
— Вы знаете, кто она?
— Нет. Но я запомнила её лицо. Если увижу — узнаю.
***
Олег предлагал пойти в кафе. Нина уперлась — только дома.
— Вдруг я заплачу, — сказала она по телефону. — Не хочу на людях.
Артём приехал первым. Олег открыл — лицо серое, под глазами тени. За два дня постарел лет на десять.
— Она на кухне. Готовит. Всегда готовит, когда нервничает.
Из кухни доносился аромат выпечки — чего-то сладкого, с корицей. Артём прошёл в гостиную. На стене висело их свадебное фото, такое же, как у Галины Петровны. Нина в белом платье, счастливая улыбка.
Его сестра.
Он до сих пор не мог в это поверить.
Нина вышла из кухни, вытирая руки полотенцем. Невысокая, худенькая, тёмные волосы собраны в хвост. Сорок два года, но выглядит моложе — мелкие черты лица, почти девичья фигура.
Артём смотрел на неё и искал сходство. Глаза? У него серые, у неё карие. Нос? Разной формы. Овал лица? Может быть. Он не знал, как выглядят однояйцевые близнецы разного пола — одинаково или по-разному.
А потом Нина повернула голову, убирая прядь за ухо. И Артём увидел.
Родинку. Маленькую, тёмную, чуть ниже уха. Такую же, как у него.
Он машинально коснулся своей шеи. Того же места.
Нина заметила его жест. Нахмурилась.
— Что? — спросила она.
— Ничего. — Артём опустил руку. — Здравствуй, Нина.
— Здравствуй.
Села напротив, выпрямилась. Олег подошёл к ней сзади и положил руки ей на плечи.
— Ты хотел поговорить. Олег передал — что-то серьёзное.
— Да.
— О моей семье. О… о моём прошлом.
— Да.
Сцепила руки на коленях. Костяшки побелели.
— Говори.
Артём посмотрел на Олега. Тот опустил веки — давай.
— Нина, я сделал ДНК-тест. На генеалогию. Ты тоже делала, три года назад. Сервис обнаружил сходство между нами.
— Какое сходство?
— Девяносто девять и семь десятых процента. — Он выдержал паузу. — Мы — близнецы. Родные. Однояйцевые.
Нина не шевелилась. Смотрела на него — без всякого выражения, словно слова не дошли до её сознания.
— Мы родились пятнадцатого марта восемьдесят третьего года, — продолжил Артём. — В Самаре. В роддоме номер два. Нас разлучили сразу после рождения. Меня усыновила московская семья. Тебя отдали в детский дом, а потом удочерили.
— Это неправда, — тихо сказала Нина.
— Это правда.
— Нет, — она покачала головой. — У меня нет брата. Мне бы сказали. Родители бы сказали.
— Они не знали. Или знали и молчали.
— Они бы не молчали! Они любили меня!
Олег сжал её плечи.
— Нин…
— Это какая-то ошибка! — Она вскочила, оттолкнув его руки. — Тесты врут! Совпадений не бывает! Это не может быть правдой!
— Нина. — Артём тоже встал. — Посмотри на меня.
Она посмотрела. Глаза блестели, губы дрожали.
— У тебя родинка на шее, — сказал он. — Справа, под ухом.
Она машинально коснулась этого места.
— У меня такая же. — Он показал. — Видишь?
Нина смотрела на его шею. Потом на свою руку. Потом снова на него.
— Мы родились в один день, — сказал Артём. — Пятнадцатого марта. Через неделю нам исполнится сорок два. Тебе ведь тоже сорок два, да?
Она не ответила. Губы дрожали.
— Я не знал о тебе, — продолжил он. — Всю жизнь не знал. Моя приёмная мать унесла эту тайну с собой в могилу. Я случайно нашёл документы. И тогда я сделал тест.
— Почему? — прошептала Нина. — Почему нас разлучили?
Артём не стал врать.
— Нас продали. Меня — в семью. Тебя… тебя не смогли продать. Покупатель хотел одного ребёнка. Мальчика.
Нина медленно опустилась обратно в кресло. Олег бросился к ней, обнял, и она уткнулась лицом ему в грудь.
— Кто это сделал? — глухо спросила она сквозь рубашку мужа.
— Главный врач роддома. Некто Холодов.
— Он жив?
— Да.
Нина подняла голову. В её глазах появилось что-то новое. Больше не слёзы. Холодный, острый свет.
— Найди его, — сказала она.
— Это опасно.
— Найди. Его.
***
Они проговорили до полуночи. Нина плакала, смеялась, снова плакала. Рассматривала фотографии Артёма в телефоне — детские, школьные, взрослые. Искала сходство, которого почти не было. Или было, но скрытое, неочевидное — в повороте головы, в манере щуриться на солнце.
Олег сидел рядом с женой и держал её за руку. Иногда он уходил на кухню покурить, хотя бросил пять лет назад.
Когда Артём уезжал, Нина вышла его проводить.
— А наша мать? — спросила она на пороге. — Ты знаешь, кто она?
— Пока нет. Но я найду.
— Она жива?
Артём вспомнил слова Галины Петровны: «Она не умерла. Я видела её на рынке».
— Возможно.
Нина быстро и неловко обняла его. Первое прикосновение брата и сестры за сорок два года.
— Спасибо, — прошептала она.
— За что?
— За то, что нашёл меня.
Артём не успел ответить. Телефон завибрировал — входящий вызов с незнакомого номера.
— Да?
В трубке — тишина. Потом — голос. Мужской, низкий, ровный:
— Артём Савельев?
— Кто это?
— Тот, кто советует вам остановиться. Пока не поздно.
Связь оборвалась.
Артём смотрел на экран. На лице Нины отражался свет из подъезда.
— Кто это был? — спросила она.
Он не ответил.
