Глава 5. Покупатель
Всю обратную дорогу Артём не проронил ни слова.
Борис не лез с вопросами — понимал. Только раз, где-то под Пензой, спросил:
— Остановимся? Выпьем кофе, разомнёмся?
— Нет. Едем.
И они ехали. Одиннадцать часов в темноте, под мокрым снегом, с единственной мыслью, которая не давала покоя.
Савельев. Борис Савельев.
Его отец. Человек, который научил его кататься на велосипеде. Который приходил на школьные собрания. Который плакал на его свадьбе с Катей — единственный раз, когда Артём видел отца плачущим.
Этот человек купил его. Как вещь. Как товар.
Под Рязанью Артём съехал на обочину. Вышел из машины, не заглушив двигатель. Снег бил в лицо, холодный ветер забирался под куртку.
Он стоял и дышал. Просто дышал.
— Артём? — Борис вышел следом. — Ты в порядке?
— Нет.
— Хочешь, я поведу?
— Нет, — Артём повернулся к нему. — Скажи мне одну вещь. Честно.
— Слушаю.
— Вы знали? Про Савельева?
Борис покачал головой.
— Нет. Я проверял вашу приёмную семью, но поверхностно. Они умерли, документы в порядке, ничего подозрительного. Не стал копать глубже.
— А если бы копнули?
— Может, и нашёл бы. А может, и нет. — Борис выдержал паузу. — Но сейчас это неважно. Важно то, что вы будете делать с этой информацией.
Артём смотрел на трассу. Редкие фары, мокрый асфальт, бесконечная ночь.
— Не знаю, — сказал он. — Правда не знаю.
Домой он приехал под утро. Катя не спала — сидела.
— Ну? — спросила она, когда он вошёл.
Артём сел напротив. Положил на стол пачку писем — ту самую, в платке, перевязанную бечёвкой.
— Нашёл её. Мать.
— И?
Он рассказал. Всё — от первых слов Веры до последних. Про роддом, про угрозы, про сорок лет одиночества. Катя слушала, иногда кивала.
А потом он сказал про Савельева.
Катя уставилась на него. Потом:
— Ты уверен?
— Она услышала имя. Случайно. Они думали, что она спит.
— Это мог быть другой Савельев. Фамилия не редкая.
— Мог, — Артём потёр лицо ладонями. — Но ты же их знала. Моих родителей. Они… они не бедствовали. Отец работал в министерстве, мать — в проектном институте. Квартира в центре, дача, машина. В восемьдесят третьем году это было не каждому по карману.
— И что? Многие люди жили нормально.
— Многие люди не покупали детей у главврача роддома.
Катя поднялась с табурета. Подошла к окну. За стеклом светало — серое московское утро, во дворе появились первые машины.
— Что ты хочешь сделать?
— Найти доказательства. Или опровержение. Одно из двух.
— Как?
— Документы. Архивы. Банковские переводы — если они сохранились. — Артём поднялся. — Отец умер пять лет назад, мать — два года назад. Но их бумаги где-то есть. Я же разбирал коробки, там было много всего.
— Ты же выбросил большую часть.
— Не всё. Финансовые документы оставил. На всякий случай.
Катя обернулась.
— Артём. Даже если ты что-то найдёшь… Даже если это правда… Что это изменит? Они мертвы. Их не накажешь.
— Это изменит моё отношение к ним. К своей жизни. Ко всему.
— И тебе станет легче?
Он не ответил. Потому что не знал.
Коробки хранились в гараже — три штуки, пыльные, заклеенные скотчем. Артём привёз их домой и разложил содержимое на полу в гостиной.
Соня выглянула из своей комнаты.
— Пап, что это?
— Бабушкины и дедушкины бумаги. Ищу кое-что.
— Помочь?
— Нет, солнышко. Иди делай уроки.
Она пожала плечами и ушла. Четырнадцать лет — свои проблемы, свой мир. Артём был рад, что она не интересуется. Он не хотел ничего объяснять.
Он копался в бумагах до вечера. Старые квитанции, договоры, страховки. Письма — от родственников, от друзей, поздравительные открытки. Фотографии — он маленький, на руках у матери, на даче с отцом, в первом классе, на выпускном.
Всё это теперь казалось чужим. Не его жизнь — чья-то постановка.
Ближе к полуночи он нашёл.
Папку, коричневую, без надписей. Внутри — тонкая пачка бумаг. Машинописный текст, печати, подписи.
Договор.
Артём читал, и пальцы его деревенели.
«Договор об оказании услуг № 47 от 18 марта 1983 года. Исполнитель: Холодов В. С. Заказчик: Савельев Б. Н. Предмет договора: содействие в оформлении усыновления несовершеннолетнего…»
Дальше — казенные фразы, которые ничего не значили. Важным было другое: сумма внизу страницы.
Пятнадцать тысяч рублей.
В восемьдесят третьем году средняя зарплата составляла сто пятьдесят. Пятнадцать тысяч — это сто зарплат. Машина «Волга» стоила меньше.
Они заплатили за него как за машину. Или дороже.
— Артём?
Катя стояла в дверях. Он не слышал, как она подошла.
— Нашёл, — глухо сказал он.
Она шагнула к нему, взяла бумагу. Губы сжаты в тонкую линию.
— Господи, — прошептала она наконец.
— Да.
— Это… это можно использовать? Как доказательство?
— Можно. Договор, подписи, сумма. Прямое указание на Холодова и покупателя.
— На твоего отца.
Артём не ответил.
Катя опустилась рядом с ним на пол, прямо на разбросанные бумаги. Обняла его.
— Мне жаль.
— Мне тоже.
Они сидели так долго. За окном светились фонари, где-то лаяла собака. Обычная ночь. Обычная жизнь, которая больше никогда не будет обычной.
— Что теперь? — спросила Катя.
— Теперь я знаю, что моя приёмная семья — преступники. Что они заплатили за украденного ребёнка. Что всю жизнь врали мне.
— Они любили тебя.
— Это не отменяет того, что они сделали.
— Не отменяет. — Катя сделала паузу. — Но и то, что они сделали, не отменяет любви. Одно не стирает другое, Артём.
Он посмотрел на неё.
— Как мне теперь их вспоминать? Отца, который учил меня водить? Мать, которая сидела со мной, когда я болел? Они украли меня у женщины, которая хотела меня бросить. Они знали. Знали — и сорок лет ни слова.
— Они боялись тебя потерять.
— Это не оправдание.
— Нет. Это не оправдание. — Катя взяла его лицо в ладони. — Но это объяснение. Люди совершают ужасные поступки ради тех, кого любят. Это не делает их хорошими. Но это делает их людьми.
Артём закрыл глаза. Он устал. Три дня почти без сна, тысяча километров, правда, которая жгла изнутри.
— Позвони Нине, — сказала Катя. — Она должна знать.
— Что именно?
— Всё. Про Веру, про письма, про это. — Она указала на договор. — Вы в этом вместе.
Нина приехала на следующий день. Одна — Олег остался дома, у него совещание, отменить не смог.
Или не захотел. Артём понимал: для Олега всё это было слишком. Жена оказалась сестрой друга. Мать оказалась соучастницей преступления. Мир перевернулся за неделю.
Нина выглядела плохо — бледная, с тёмными кругами под глазами. Но держалась.
— Рассказывай, — сказала она, когда они сели на кухне.
Артём рассказал. Про Веру, про встречу, про письма. Показал фотографию — ту, старую, из роддома.
Нина не отрывала глаз от снимка. Провела пальцем по лицу женщины.
— Она похожа на меня, — тихо сказала она.
— Да.
— Она хотела назвать меня Надеждой. Надей.
— Да.
Нина положила фотографию на стол. Глаза были сухими, но голос дрожал.
— Я хочу её увидеть.
— Она тоже.
— Когда?
— Когда скажешь. Хоть завтра.
Нина кивнула. Затем перевела взгляд на стопку бумаг, которую Артём принёс из гостиной.
— А это?
Артём помедлил. Затем положил перед ней договор.
Нина медленно читала, шевеля губами. Затем подняла голову.
— Савельев — это…
— Мой приёмный отец. Да.
Воздух сгустился.
— Он… он купил тебя?
— Получается, что так.
— А меня… — Нина запнулась. — Меня почему не купили?
— Покупатель хотел одного ребёнка. Мальчика.
Нина резко поднялась. Прошлась по кухне. Остановилась у окна — спиной к нему.
— Значит, ты попал в семью. С деньгами, квартирой, любовью. А я — в детдом. Потому что никому не нужна.
— Нина…
— Меня удочерили в год. — Она говорила, глядя в окно и не оборачиваясь. — Ларины. Хорошие люди, я их любила. Но до этого — год в казенном доме. Год. Представляешь, каково это для младенца? — Она обернулась. Глаза мокрые. — А ты в это время жил в московской квартире. С мамой и папой. С игрушками и книжками.
— Я не выбирал.
— Знаю. — Она вытерла глаза ладонью. — Знаю, что не выбирал. Просто… — она не договорила.
Артём шагнул к ней.
— Нина. Я понимаю, что ты чувствуешь.
— Нет. — Она покачала головой. — Не понимаешь. Не можешь понять. Потому что тебя выбрали. А меня — выбросили.
— Тебя не выбросили. Тебя украли. Нас обоих украли.
— Но тебя украли в семью. А меня — в никуда.
Он хотел возразить — и не смог. Потому что она была права. Их судьбы разошлись в первый же день их жизни, и его судьба оказалась лучше. Не по его вине, не по его выбору — но лучше.
— Прости, — сказал он.
— За что?
— Не знаю. За всё.
Нина долго смотрела на него. Потом шагнула вперёд и обняла его — крепко, отчаянно, как обнимают того, кого боятся потерять.
— Ты ни в чём не виноват, — прошептала она. — Прости, что сорвалась.
— Ты имеешь право.
— Нет. Не имею. Мы — семья. Единственная настоящая семья друг для друга. Всё остальное — неважно.
Они стояли так — брат и сестра, разлученные на сорок два года и вновь обретшие друг друга. За окном шумел город, гудели машины, жили чужие люди со своими проблемами.
А здесь, на маленькой кухне, что-то начало складываться.
Вечером позвонил Борис.
— У меня новости, — сказал он без предисловий. — Плохие.
— Говорите.
— Санитарка, которую я искал. Та, что работала с Холодовым в восемьдесят третьем. Я нашёл её неделю назад. Хотел поговорить, она согласилась.
— И?
Секунда, другая.
— Она умерла. Вчера ночью. Сердечный приступ.
Внутри у Артёма что-то оборвалось.
— Сколько ей было лет?
— Семьдесят три. Возраст, конечно… Но она не жаловалась на сердце. Я проверял.
— Вы думаете…
— Я ничего не думаю, — перебил Борис. — Я констатирую факт. Человек, который мог дать показания против Холодова, умер за день до нашей встречи. Совпадение? Возможно. Но я бы на это не рассчитывал.
Артём сжал телефон в руке.
— Что нам делать?
— Быть осторожнее. И действовать быстрее. Пока не погибли остальные свидетели.
