Глава 1. Пирамидки надежды и штапельный шик
Утро в Красном началось не с того, чтобы кочет горло драл, а с хриплого кашля радиорепродуктора. Черная «тарелка» на стене, засиженная мухами еще с прошлого лета, сперва долго сопела, дескать, не хочу я в такую рань просыпаться, а потом как гаркнет на всю избу бодрым голосом диктора. Мол, товарищи, в космосе наши, а на полях — королева-кукуруза, и нечего в подушки давить, когда страна к светлому будущему катится.
Клавдия Ивановна, которой аккурат тридцать восемь стукнуло, лежала под лоскутным одеялом и чувствовала, как в висках пульсирует тяжесть. Воздух в избе был сырой, пахнущий остывшей за ночь печью и застоявшимся духом сушеной полыни. Она пошевелила пальцами ног — холодные, как у покойника.
— Ох, паразит, — пробормотала она, имея в виду то ли репродуктор, то ли кота Ваську, который устроился на её ногах и теперь недовольно заурчал.
Она спустила ноги на пол, и мелкая дрожь тут же пробежала от лодыжек к затылку. В горле стоял комок — видать, опять надышалась вчерашней пылью в магазине. Клавдия подошла к зеркалу, что висело рядом с часами-ходиками. Из мутной глубины на неё глянула женщина с лицом, будто из теста вылепленным: скулы широкие, глаза серые, как предгрозовое небо, а в волосах уже не просто седина, а целая дорожка «серебрянки» пробилась.
Она поправила штапельное платье в мелкий цветочек — новенькое, только в прошлом месяце в райцентре справленное. Ткань приятно холодила кожу, но внутри всё равно ныло. То ли предчувствие какое, то ли просто майский холод под кожу забрался.
— Ну чего ты, Васька, — прикрикнула она на кота, который начал тереться о её щиколотки. — Жрать хочешь? Нету ничего, одни облигации в ящике пылятся, ими не наешься.
В дверь стукнули. Тяжело так, по-соседски. Клавдия даже не спросила, кто там, и так знала — Анисья. Эта баба лет пятидесяти была как тот репродуктор: если уж включилась, то пока всё не расскажет, не замолкнет.
— Клавдя! Ты чай слыхала? — Анисья ввалилась в избу, обдав холодом и запахом парного молока. На голове у неё платок сбился набок, глаза горят. — В Сельпо, мол, завезли молоко в бумажных треуголках! Ишь, выдумали — корову в бумагу прятать!
Клавдия Ивановна выпрямила спину. Она в магазине за всем приглядывала, статус имела. — Не треуголки это, Анисья, а пирамидки. Достижение индустрии, — ответила она веско, хотя сама эти пирамидки еще в глаза не видела. — Верочка из правления сказывала, что теперь посуду мыть не надо — выпил и в печку. Гигиена, дескать.
Анисья присела на край лавки, всплеснув руками. — Гигиена! А в бумаге-то оно небось киснет шибко? Да и как пить-то? Из угла сосать, что ли? Тьфу, прости господи. Я вот к тебе, Клавдя, по делу. Ты мне сахару в долг не дашь? Полкило всего. Племянник из города приедет, надо же чаем попоить, не пустую же воду гонять.
— Нету сахара, Анисья. Сама знаешь, завоз только в четверг будет, — Клавдия подошла к столу, на котором лежала накрахмаленная салфетка из домотканого холста. — Садись уж, чаю попьем. С молоком. У меня еще в бутылке осталось, вчерашнее.
— По-гурански, значит? — Анисья прищурилась. — Ты всё в городские метишь, Клавдя. Тюль на окна повесила, зеркало в раме… Небось и губнушку купила?
Клавдия Ивановна почувствовала, как лицо жаром обдало. Губнушка лежала в комоде, спрятанная под стопкой полотенец — ярко-алая, пахнущая чем-то заграничным и запретным. — Красиво жить не запретишь, Анисья. А ты не зубоскаль. Лучше скажи, чего там на кладбище старом бают? Опять огоньки видали?
Анисья тут же посерьезнела, даже голос понизила до шепота. — Видали, Клавдя. Зеленые такие, будто изумруды рассыпаны. И дед Егор сказывал, что кочет у него в полночь закричал, да так страшно, будто его нечистая за горло взяла. Бают, что это кликуши голос подают, те, которых поп еще до войны в острог не досадил.
Клавдия почувствовала, как холодные пальцы сжали её сердце. — Глупости это всё, Анисья. Наука, товарищи, чертей не признает. Вон, Гагарин летал, бога не видел. Значит, и на кладбище ничего нет. Газы это болотные, фосфоресценция гнилушек, Николай Петрович из района так и сказал.
— Николай Петрович-то твой шибко грамотный, — фыркнула Анисья, прихлебывая горячий чай из блюдца. — Сидит там у себя в кабинете, бумаги марает, а земли не чует. А ты, Клавдя, посмотри на себя. Одинокая баба, в доме ни мужского духа, ни топота детского. Ты б к нему присмотрелась, что ли? Статный мужик, в хромовых сапогах ходит, начищенных так, что в них отражение всей нашей жизни видать.
— Перестань, Анисья! — Клавдия стукнула кружкой о стол. — Что ты мелешь-то? Он человек при исполнении, его из района за полями присматривать прислали. А я… я в магазине за всем слежу. У нас отношения официальные.
— Официальные, — передразнила та. — Ну-ну. Гляди, уведут мужика. Вон Верочка из правления уже и юбку покороче надела, и кудри на плойку вьет. А ты всё в штапеле ходишь, дескать, скромность украшает.
Клавдия промолчала. В груди опять закололо. Ей и впрямь хотелось верить, что Николай Петрович — человек серьезный, не такой, как их деревенские, что после работы только и знают, что самогонку из куба тянуть. Но страшно было. В её возрасте любовь — это не вздохи на скамейке, а страх, что тебя за чудачку примут или за «блаженную».
— Ладно, пора мне, — Анисья поднялась, поправляя платок. — Пойду, может, в Сельпо эти пирамидки хоть потрогаю. Ты-то когда придешь?
— К восьми буду, — Клавдия проводила гостью взглядом.
Она осталась одна. В избе стало тихо, только ходики мерно отстукивали время. Клавдия подошла к телевизору — огромному ящику с линзой, похожей на глаз циклопа. Это было её сокровище, её окно в мир. Но сейчас экран был темным, и в нем она видела только свое отражение.
— Метафизическая ситуация, — прошептала она слова Николая Петровича, пробуя их на вкус. Звучало красиво, но на душе было пусто.
Она вышла из дома, аккуратно прикрыв дверь на щеколду. Воздух на улице был густым, пахнущим молодой крапивой и дымом из соседних труб. Деревня только просыпалась. Где-то за лесом гудел трактор — это Николай Петрович, небось, уже на полях, кукурузный план проверяет.
Клавдия пошла по тропинке, стараясь не наступать в лужи. Сапоги у неё были крепкие, резиновые, но штапельное платье нужно было беречь. На пути ей встретился черный кот — не её Васька, а какой-то чужой, облезлый. Он перебежал дорогу и сел на забор, глядя на неё желтыми, немигающими глазами.
— Тьфу на тебя, паразит, — Клавдия трижды плюнула через левое плечо. — И без тебя тошно.
До Сельпо было минут десять хода. Здание стояло на пригорке, выкрашенное в унылый синий цвет, который от времени уже начал шелушиться. У крыльца уже собралась небольшая толпа. Мужики в кепках, пахнущие махоркой, и бабы в серых жакетах.
— О, Ивановна идет! — крикнул кто-то. — Открывай закрома, дескать, будем молоко бумажное пробовать!
Клавдия подошла к дверям, чувствуя на себе десятки глаз. Она достала тяжелый ключ, висевший на веревочке у неё на шее. Замок поддался не сразу, заскрипел, будто сопротивлялся.
Внутри магазина пахло хозяйственным мылом, соленой сельдью и новым ситцем. На прилавке стоял ящик, а в нем — они. Пирамидки. Бело-красные, странной формы, они казались какими-то инопланетными артефактами в этом мире деревянных счетов и весов с гирьками.
— Ну, вишь? — Анисья уже была тут как тут, просунув голову вперед. — Как их открывать-то, Клавдя?
Клавдия взяла одну пирамидку в руки. Картон был плотным, холодным. Она повертела её так и сяк. — Ножницы нужны, — распорядилась она. — Отрезать уголок, и лей в кружку.
Она достала ножницы, и в этот момент в магазин вошел Николай Петрович. Он был в своем неизменном городском пальто-«москвичке», несмотря на майское тепло, и в тех самых хромовых сапогах, о которых гудела вся деревня. Лицо у него было серьезное, даже чуть торжественное.
— Здравствуйте, Клавдия Ивановна, — сказал он низким, густым голосом. — Вижу, прогресс дошел и до нашего участка. Как принимают люди инновацию?
Клавдия почувствовала, как у неё в пальцах похолодело. — Принимают, Николай Петрович. С интересом, так сказать. Вот, пробуем вскрывать.
Она поднесла ножницы к картонному уголку. Рука чуть дрогнула. Чик — и из пирамидки вдруг брызнула белая струя, да не в кружку, а аккурат на пальто Николаю Петровичу.
В магазине повисла тишина. Такая, что слышно было, как муха об стекло бьется. — Ох… — выдохнула Анисья. — Ну вот тебе и гигиена.
Николай Петрович посмотрел на мокрое пятно на груди, потом на Клавдию. В его глазах, скрытых за очками в роговой оправе, промелькнуло что-то странное. То ли гнев, то ли… смешинка?
— Ирония судьбы, Клавдия Ивановна, — сказал он тихо, вытирая пятно носовым платком. — Хотели как лучше, а вышло… как всегда.
Клавдия стояла, не жива не мертва. Сердце колотилось в ребра, как пойманная птица. — Простите, Николай Петрович. Я не нарочно. Оно само… как прыснет!
— Ничего, — он вдруг улыбнулся, и у Клавдии в животе будто бабочки зашевелились. — Это всё полевая ситуация. Молоко-то хоть вкусное? Или, дескать, бумагой отдает?
Он взял у неё пирамидку, поднес к губам и сделал глоток. Все замерли. — Хорошее молоко, — заключил он. — Социалистическое. Вы, Клавдия Ивановна, не переживайте. Пальто — это материя, она очистится. А вот душевный порыв — это важно.
Он кивнул ей и вышел из магазина, оставив после себя аромат дорогого табака и ощущение, что всё в её жизни только что изменилось.
— Видала? — зашептала Анисья ей в самое ухо. — Не заругался! Улыбнулся даже! Чай, неспроста это, Клавдя. Ох, неспроста…
Клавдия Ивановна ничего не ответила. Она смотрела на пустую пирамидку в своих руках и чувствовала, что этот день принесет еще немало сюрпризов. И огоньки на кладбище, и сладкие огурцы, и этот странный, ироничный взгляд Николая Петровича — всё сплеталось в один тугой узел, который ей предстояло распутать этим летом.
— Ладно, — сказала она громко, приходя в себя. — Хватит лясы точить. Анисья, тебе полкило сахару? Нашлись остатки в подсобке, иди забирай, пока я добрая.
День разгорался. Солнце пробивалось сквозь пыльные окна Сельпо, освещая пирамидки надежды и штапельный шик Клавдии Ивановны. Она еще не знала, что за этим порогом её ждет настоящая чертовщина, замешанная на деревенской скуке и великих планах партии.
Автор: Олеся. М.
Если вам нравится рассказ, угостите автора кофе (не является обязательным).
