Артём узнал о разводе брата из голосового сообщения. Кирилл наговорил четыре минуты сбивчивого текста, из которого следовало, что Настя забрала вещи и ушла к какому-то Вадиму из своего фитнес-клуба, а пятилетний Гоша остался с отцом.
«Можно мы поживём у тебя? Ненадолго. Пока я не найду квартиру».
Артём слушал это сообщение на пустой кухне своей двушки на Васильевском. За окном моросил октябрьский дождь. На столе остывал кофе, на мониторе висел недописанный код.
Тридцать восемь лет. Ни жены, ни детей. Последние отношения закончились три года назад, когда Вера сказала: «Ты как в скафандре живёшь. До тебя не достучаться».
Он не спорил. Она была права.
«Приезжайте», — написал он Кириллу.
Они появились в воскресенье вечером. Кирилл — осунувшийся, с серым лицом и мешками под глазами. Гоша — испуганный, вцепившийся в плюшевого динозавра.
— Проходите, — Артём посторонился. — Я выделил вам детскую. Там диван раскладывается.
— Спасибо, Тём, — Кирилл неловко, коротко обнял его. — Я быстро разберусь с жильём. Честно.
Артём кивнул. Он не знал, что сказать. Они с братом никогда не были близки — разница в возрасте пять лет, разные интересы, разные компании. Кирилл всегда был душой любой тусовки: шумный, яркий, с десятками друзей. Артём — тихий айтишник, который предпочитал книги людям.
Гоша стоял посреди коридора и молчал.
— Эй, — Артём присел перед племянником, — тебе нравятся динозавры?
Мальчик кивнул.
— У меня есть книжка о них. С картинками. Хочешь посмотреть?
Гоша снова кивнул. Артём отвёл его в комнату, где на полке пылился альбом с иллюстрациями — подарок от кого-то из коллег, который он так и не открыл.
Через полчаса Гоша заснул прямо на диване, прижав к себе книгу.
Первые дни были сумбурными. Кирилл уходил рано, возвращался поздно — искал квартиру, решал вопросы с юристом, пытался договориться с Настей о графике встреч. Артём работал из дома и неожиданно для себя стал главным взрослым в жизни Гоши.
Он отводил его в сад к девяти. Забирал в шесть. Первую неделю кормил полуфабрикатами, но когда Гоша отодвинул очередную тарелку с макаронами и сосисками, пришлось учиться готовить по-настоящему. Артём скачал приложение с рецептами, купил разделочную доску и нормальный нож вместо тупого кухонного огрызка, которым три года открывал максимум консервы. Первый суп получился пересоленным. Котлеты развалились. Но к третьей неделе он уже знал, что Гоша ест морковку, только если нарезать её кружочками, а не соломкой, и что омлет нужно делать пышным, «как в детском саду».
— Дядя Тёма, а почему ты один живёшь? — спросил Гоша однажды вечером, пока Артём мыл посуду.
— Так получилось.
— Тебе грустно?
Артём замер. Пять лет — и такие вопросы.
— Иногда, — честно ответил он. — Но сейчас вы со мной. Не грустно.
Гоша улыбнулся — впервые за эти дни по-настоящему — и вернулся к своим динозаврам.
К ноябрю Артём поймал себя на том, что ждёт вечеров. Когда Гоша прибегал из сада и с порога начинал рассказывать про Ваню, который сломал машинку, и про Марину Сергеевну, которая читала им смешную книжку.
Он стал выходить из дома. По выходным водил Гошу в зоопарк, в парк, в музей железных дорог. Покупал ему мороженое, хотя был ноябрь. Сам не заметил, как начал улыбаться людям на улице.
— Ты изменился, — сказал Кирилл как-то вечером. — Раньше из тебя слова не вытянешь. А теперь… Не знаю. Живой стал.
— Гоша на меня хорошо влияет.
Кирилл помолчал, глядя в окно.
— Настя хочет попробовать снова. С этим Вадимом у неё… не сложилось.
— И что ты?
— Не знаю, — брат потёр лицо. — Пять лет вместе. Гошка. Я не могу просто взять и забыть.
Артём ничего не сказал. Он думал о том, что люди — странные существа. Они ломают друг друга, а потом склеивают осколки обратно.
В декабре, за неделю до Нового года, Артём повёл Гошу на ёлку в ДК. Кирилл был занят очередной встречей с Настей — они «пытались разобраться».
Гоша носился между детьми, Артём стоял у стены и думал о работе. Рядом остановилась женщина — рыжая, в пушистом свитере, с усталым, но добрым лицом.
— Ваш сын? — спросила она, кивнув на Гошу.
— Племянник.
— А, понятно, — улыбнулась она. — У меня дочь. Вон та, в зелёном платье. Третий день просит динозавра на Новый год. А я в динозаврах вообще не разбираюсь.
— Трицератопс, — сказал Артём. — Ей понравится трицератопс. Он добрый и у него есть рожки.
Женщина рассмеялась.
— Вы серьёзно? Трицератопс?
— Совершенно верно. Гоша их обожает. Могу скинуть ссылку на хороший магазин. Там есть и мягкие игрушки, и фигурки. Есть даже наборы для раскопок — типа выкапываешь скелет из гипса. Для пятилеток самое то.
Она с любопытством посмотрела на него.
— Вы прямо эксперт. Сами увлекаетесь или ребёнок научил?
— Ребёнок, — усмехнулся Артём. — Два месяца назад я думал, что трицератопс — это что-то из греческой мифологии.
— А теперь?
— А теперь я могу прочитать лекцию. Меловой период, травоядные, три рога для защиты от тираннозавров.
Она снова рассмеялась — легко, открыто.
— Меня Маша зовут.
— Артём.
Они обменялись телефонами — «на счёт динозавра».
Разговор о динозаврах перерос в переписку. Переписка — в кофе после ёлки, пока дети носились по площадке. Кофе — в совместную прогулку по предновогоднему Петербургу, когда Невский сверкал гирляндами, а снег падал крупными хлопьями.
— Ты странный, — сказала Маша, — в хорошем смысле. Тихий. Но не пустой.
— Раньше я был пустым, — признался Артём. — Приходил с работы, ужинал перед монитором, смотрел сериалы до двух часов ночи, потому что ложиться не хотелось. Просыпался — и снова то же самое.
— А выходные?
— Выходные были хуже всего. Тишина. Я даже музыку не включал. Просто сидел.
Маша ничего не сказала, только крепче сжала его руку.
— А что изменилось? — спросила она через минуту.
Он подумал о Гоше. О том, как мальчик прижимается к нему перед сном и шепчет: «Дядя Тёма, расскажи про динозавров». О том, как сам Артём научился готовить, выходить в люди, чувствовать.
— Наверное, я понял, что кому-то нужен.
Маша взяла его за руку. Он не отстранился.
В феврале Кирилл и Настя помирились.
Это случилось не сразу — не по щелчку пальцев. Артём видел, как брат мотался на эти встречи, возвращался то злым, то растерянным, то с красными глазами. Однажды ночью он услышал, как Кирилл разговаривает с кем-то по телефону на кухне — тихо, надломленно: «Я не знаю, смогу ли простить. Но Гошка каждый день спрашивает о тебе».
А потом, в начале февраля, Настя пришла к ним домой. Не с тортом, не с улыбкой — бледная, с воспалёнными глазами, в расстёгнутом пуховике, будто забыла застегнуться. Артём открыл дверь и увидел, что у неё дрожат руки.
— Можно войти?
Он молча посторонился.
Гоша выбежал из комнаты на звук — и замер. Несколько секунд они просто смотрели друг на друга: мать и сын. Потом Настя опустилась на колени прямо в прихожей, и Гоша бросился к ней. Она прижала его к себе, уткнулась лицом ему в макушку и заплакала — некрасиво, со всхлипами.
— Мам, ты чего? — Гоша гладил её по голове. — Не плачь. Я здесь.
Кирилл стоял в дверях комнаты. Смотрел на них, и у него дёргалась челюсть, как бывает, когда человек изо всех сил сдерживается.
Артём тихо ушёл на кухню. Поставил чайник. Достал чашки. Руки делали привычное, а в голове было пусто и гулко.
Через полчаса Кирилл зашёл к нему.
— Мы попробуем, — сказал он. — Не знаю, что получится. Но давай попробуем.
— Это правильно.
— Ты правда так думаешь?
Артём помолчал.
— Я думаю, что Гоше нужна мать. А тебе нужно понять, сможешь ли ты с этим жить. Но попробовать стоит. Это правильно.
Кирилл кивнул. Помолчал ещё немного.
— Спасибо тебе, Тём. Правда. Без тебя я бы не справился.
— Справился бы.
— Нет, — брат покачал головой. — Я бы сломался. А ты… Ты нас поддержал.
Они собирали вещи до вечера. Гоша подбежал к Артёму и крепко-крепко его обнял.
— Я буду приезжать, дядя Тём. Часто. И ты приезжай.
— Обязательно.
Артём смотрел, как они уходят — Кирилл, Настя, Гоша на папиных плечах. Настя обернулась у двери, посмотрела на него — и в этом взгляде было что-то похожее на благодарность и стыд одновременно. Артём кивнул ей. Она отвернулась и вышла.
В груди было странное чувство: не пусто, но гулко. Как в комнате после праздника.
Он вернулся на кухню. Достал телефон.
«Они уехали», — написал он Маше.
«Тебе грустно?»
«Немного. Но я рад за них».
«Приходи ко мне. Аня испекла печенье. Кривое, но съедобное».
Артём улыбнулся.
За окном мела метель. Где-то в городе жили его брат и племянник, которых он теперь любил как родных. Где-то в соседнем доме его ждала рыжеволосая женщина с дочкой, которая обожала трицератопсов.
Он надел куртку и вышел в метель.
Впервые за много лет он знал, куда идёт.
