Глава 12. Предупреждение
27 ноября 1989, понедельник
Выходные прошли в суете. Копии сделали в субботу — Павел договорился с приятелем из звукозаписи, тот не задавал вопросов. Три кассеты, три комплекта документов. Один — в Токсово, на дачу Лениной бабушки. Второй — Козлову, отправил почтой, заказным. Третий — себе, спрятал в тайнике на работе, за панелью в аппаратной.
В воскресенье ездили в Токсово. Дача — маленький домик в лесу, заколоченный на зиму. Снегу по колено, тишина, только вороны каркают. Спрятали пакет под половицей в сенях, забили досками.
— Теперь никто не найдёт, — сказала Лена.
— Надеюсь.
В понедельник вышел на работу как обычно. Смена, аппаратура, рутина. Старался вести себя нормально — не привлекать внимания. Получалось плохо.
— Громов, ты чего дёрганый такой? — спросил Толя в курилке.
— Не выспался.
— Три дня не высыпаешься?
— Бывает.
Толя посмотрел странно, но отстал.
В обед Павел спустился в столовую. Взял борщ и котлету, сел в углу. Ел механически, не чувствуя вкуса. В голове — мысли, мысли, мысли.
Третья папка. Кто её выпотрошил? Когда? Если Шестаков знает про камеру — значит, знает и про него. Значит, скоро придёт.
Или уже пришёл?
Огляделся. Столовая как столовая — люди едят, разговаривают, смеются. Никто не смотрит. Никто не следит.
Паранойя. Просто паранойя.
Или нет?
После обеда пошёл в аппаратную. Проверил тайник — пакет на месте. Сел за пульт, стал работать.
В три часа зазвонил телефон.
— Аппаратная, Громов.
— Паша? — Голос Лены. Странный. Напряжённый.
— Да, это я. Что случилось?
Пауза. Тяжёлое дыхание в трубке.
— Можешь подняться? В редакцию. Срочно.
— Что-то случилось?
— Просто приди. Пожалуйста.
Щелчок. Гудки.
Павел положил трубку. Сердце заколотилось.
Что-то не так.
Выскочил из аппаратной, побежал по коридору к лестнице. Второй этаж, третий. Дверь редакции — распахнул, влетел внутрь.
Лена сидела за столом. Бледная, руки сцеплены на коленях. Рядом — никого.
— Лен? Что?
Она подняла голову. Глаза — красные, будто плакала.
— Закрой дверь.
Закрыл. Подошёл, сел рядом.
— Что случилось?
— Он приходил, — сказала она тихо. — Сюда. Полчаса назад.
— Кто?
Но уже знал ответ.
— Шестаков.
Лена говорила — медленно, запинаясь. Руки дрожали.
— Я сидела, работала. Вдруг — дверь открывается, входит он. Борис Петрович. Заместитель главного. — Она сглотнула. — Раньше он к нам никогда не заходил. Никогда. Молодёжная редакция — это же низы, мелочь. А тут — сам.
— Что он сказал?
— Сначала ничего. Прошёлся по комнате, посмотрел на плакаты, на столы. Все притихли, смотрят на него. А он — улыбается. Вежливо так, по-отечески.
Павел сжал кулаки.
— А потом?
— Потом подошёл ко мне. Спросил — как дела, как работа, нравится ли в редакции. Я отвечаю — нормально, всё хорошо. А он стоит, смотрит. И улыбается.
— И всё?
— Нет. — Лена опустила глаза. — Потом он сказал… сказал, что слышал про мой интерес к истории радио. Что я в архиве копалась. Материал к юбилею готовлю.
Архив. Он знает про архив.
— Я сказала — да, готовлю. Он кивнул. Сказал — похвально, молодёжь должна знать историю. А потом…
— Что?
— Потом наклонился ко мне. Близко. И сказал тихо, чтобы другие не слышали: «Передай своему другу — Громову. Пусть остановится. Пока не поздно».
Павел застыл.
— Дословно так сказал?
— Дословно. — Лена подняла глаза. — Паш, он знает. Про тебя, про меня, про всё. Он знает.
— Откуда?
— Не знаю. Но он знает.
Молчание. За окном гудела машина, кто-то смеялся в коридоре. Обычный день. Обычная жизнь.
— Что ещё? — спросил Павел. — Он ещё что-то говорил?
— Да. — Лена сжала руки. — Перед уходом. Остановился у двери, обернулся. Посмотрел на меня и сказал: «У вас красивые глаза, Елена Викторовна. Берегите их».
— Угроза.
— Да. Угроза.
Павел встал. Прошёлся по комнате. Ярость кипела внутри — горячая, слепая.
— Сука.
— Паш…
— Сука! — Он ударил кулаком по стене. Боль отрезвила. — Он думает, что может пугать? Нас?
— Он может, — сказала Лена тихо. — Паш, он правда может. Ты сам говорил — он опасный. Люди исчезают.
— И что? Отступить? Забыть?
— Я не говорю отступить. Я говорю — быть осторожнее.
— Как? Как быть осторожнее, если он уже знает?
Лена не ответила. Сидела, смотрела в пол.
Павел подошёл к ней. Сел рядом, взял за руку.
— Лен. Посмотри на меня.
Подняла глаза. Мокрые, испуганные.
— Я тебя в это втянул, — сказал он. — Прости. Ты не должна была…
— Я сама решила, — перебила она. — Никто меня не тянул.
— Но теперь ты в опасности. Из-за меня.
— Мы оба в опасности. — Она сжала его руку. — И что с того? Убежать? Спрятаться?
— Ты могла бы уехать. К родственникам куда-нибудь. Пока всё не кончится.
— И бросить тебя?
— Ради безопасности.
— Нет. — Голос твёрдый, глаза сухие. — Я никуда не уеду. Мы начали вместе — вместе и закончим.
Смотрел на неё. Маленькая, упрямая, бесстрашная.
— Ты сумасшедшая.
— Возможно. — Она улыбнулась — слабо, криво. — Но я твоя сумасшедшая.
Вечером собрались у Павла. Он, Лена, отец. Втроём, в маленькой комнате коммуналки.
Отец приехал из Купчино — позвонил Павел, сказал: срочно. Пришёл трезвый, серьёзный. Выслушал про Шестакова, про угрозу Лене.
— Началось, — сказал мрачно. — Я знал, что начнётся.
— Что делать? — спросил Павел.
— Не знаю. — Отец потёр лицо. — Двадцать семь лет назад я отступил. Испугался. Может, зря.
— А сейчас?
— Сейчас… — он помолчал. — Сейчас уже поздно отступать. Он знает, что вы копаете. Если остановитесь — всё равно не простит. Он не прощает.
— Значит, надо идти до конца.
— Значит, надо.
Лена сидела молча, слушала. Потом сказала:
— Есть ещё вариант. Опередить его. Выложить всё сейчас. Всё, что нашли. Пока он не успел среагировать.
— Куда выложить? — спросил Павел.
— Куда угодно. В газеты. На телевидение. Сейчас время такое — гласность, перестройка. Журналисты голодные, ищут сенсации. История про офицера КГБ, который двадцать семь лет уничтожает людей — это бомба. Её напечатают.
— А если не напечатают?
— Тогда хотя бы попробуем. — Она посмотрела на него. — Павел, у нас есть документы. Списки, фотографии, запись. Это не голословные обвинения — это доказательства. Реальные.
— Третья папка пустая, — напомнил он. — То, что касается мамы — изъято.
— Неважно. Того, что есть — достаточно, чтобы его уничтожить. Или хотя бы ранить.
Отец кивнул.
— Девочка права. Нападение — лучшая защита. Пока он готовится — ударить первым.
Павел думал. Мысли метались, сталкивались.
Рискованно. Очень рискованно. Если не сработает — Шестаков придёт за ними. За всеми.
Но если сработает…
— Ладно, — сказал. — Попробуем. Завтра пойду в «Ленинградскую правду». Есть там один журналист, Лена знает. Копает про органы.
— Саша Михеев, — сказала Лена. — Я с ним работала на одном материале. Он… он не из трусливых.
— Хорошо. Завтра встречусь с ним.
— Я пойду с тобой.
— Лен…
— Не спорь. — Она встала. — Я пойду с тобой. Точка.
Павел посмотрел на отца. Тот пожал плечами.
— Не отговоришь. Вся в мать — упрямая.
Лена вспыхнула. Отвернулась к окну.
Отец понял, что сказал. Помрачнел.
— Простите. Не подумал.
Молчание. Неловкое, тяжёлое.
— Ладно, — Павел встал. — План такой: завтра — газета. Если не возьмут — телевидение. Если и там откажут — прокуратура. Козлову я уже отправил копию, он должен получить.
— А если везде откажут? — спросил отец.
— Тогда… — Павел помолчал. — Тогда пойду к Шестакову. Сам. И спрошу напрямую.
— Это самоубийство.
— Может быть. Но я хочу знать правду. Про маму. Что с ней случилось. Где она.
Отец смотрел на него долго. Потом кивнул.
— Понимаю. Я бы тоже хотел.
— Тогда вместе пойдём. Если дойдёт до этого.
— Вместе.
Они пожали руки. Крепко, по-мужски.
Лена смотрела на них — и улыбалась. Грустно, но улыбалась.
Ночью Павел не спал. Лежал, смотрел в потолок, слушал, как за стеной храпит сосед.
Шестаков знает. Пришёл к Лене, передал угрозу. Значит — следит. Знает каждый их шаг.
Откуда?
Кто-то докладывает? Кто?
Толя в курилке спрашивал, чего дёрганый. Михалыч косился. Нинка из бухгалтерии видела их с Леной в архиве.
Любой мог быть. Любой.
Или никто. Просто Шестаков — профессионал. Тридцать лет в органах, умеет следить, умеет вычислять. Не нужны стукачи, когда сам такой.
Неважно.
Важно — что делать дальше.
Завтра — газета. Михеев. Если возьмёт материал — Шестаков будет в центре скандала. Публичного. Громкого. Ему будет не до них.
А если не возьмёт?
Тогда — план Б. Козлов, прокуратура, официальные каналы. Медленно, но надёжно.
А если и это не сработает?
Тогда — лицом к лицу. Шестаков и он. Правда — любой ценой.
Павел закрыл глаза.
Мама. Где ты? Жива ли?
Двадцать семь лет. Целая жизнь.
Он найдёт её. Или узнает, что с ней случилось.
Чего бы это ни стоило.
