Глава 17. Консульство

11 декабря 1989, понедельник

Финское консульство располагалось на улице Чайковского — красивый особняк с белыми колоннами, флаг над входом. Очередь у дверей — человек двадцать, мёрзнут на ветру.

Павел и Лена встали в хвост. Холодно, минус пятнадцать. Она в своём тонком пальто — замёрзла через пять минут.

— Может, зайдём в кафе? Погреемся?

— Потеряем очередь.

— Плевать на очередь. Ты синяя вся.

— Терпимо.

Упрямая. Как всегда.

Простояли час. Очередь двигалась медленно — по два-три человека каждые пятнадцать минут. Наконец вошли внутрь.

Тепло. Чисто. Пахнет кофе и чем-то цветочным. На стенах — фотографии Финляндии: озёра, леса, Хельсинки.

За стойкой — женщина средних лет, светловолосая, улыбчивая. Говорит по-русски с лёгким акцентом.

— Здравствуйте. Чем могу помочь?

— Здравствуйте. — Павел достал заготовленную легенду. — Мы ищем родственника. Дальнего, по материнской линии. Потеряли связь много лет назад.

— Понимаю. Как его зовут?

— Олави Лехтонен. Он гражданин Финляндии.

Женщина записала имя.

— Лехтонен… Одну минуту, я проверю.

Ушла куда-то в заднюю комнату. Павел и Лена переглянулись.

— Думаешь, найдут? — шепнула она.

— Не знаю. Попробуем.

Женщина вернулась через несколько минут. Лицо изменилось — вежливое, но настороженное.

— Господин Лехтонен… вы сказали, он ваш родственник?

— Дальний. По материнской линии.

— Понимаю. — Она помолчала. — К сожалению, я не могу дать вам информацию о гражданах Финляндии. Это конфиденциально.

— Но мы просто хотим связаться…

— Понимаю. Но правила есть правила. — Она протянула бланк. — Вы можете оставить запрос. Мы передадим его в Хельсинки. Если господин Лехтонен захочет — он сам с вами свяжется.

Павел взял бланк. Тупик.

— Сколько это займёт времени?

— Несколько недель. Может, месяц.

Месяц. Слишком долго.

— Спасибо, — сказал он. — Мы заполним.

Отошли к столику в углу. Лена взяла бланк, стала читать.

— Паш, — сказала тихо. — Она как-то странно отреагировала. На имя.

— Заметил.

— Может, знает что-то?

— Или просто осторожничает. Время такое.

Заполнили бланк — имя, адрес, причина обращения. Павел написал: «Разыскиваю дальнего родственника. Потеряли связь в 1961 году. Буду благодарен за любую информацию».

Отдали женщине. Она приняла, улыбнулась дежурно.

— Мы вам сообщим.

Вышли на улицу. Холод ударил в лицо.

— Месяц, — сказала Лена. — Мы столько не продержимся.

— Продержимся.

— Паш, тебе ночью угрожали. Прямо в квартиру пришли.

— Знаю.

— И что?

— И ничего. — Он закурил. — Не остановлюсь. Они этого и добиваются.

Лена смотрела на него — снизу вверх, как всегда.

— Ты сумасшедший.

— Ты уже говорила.

— Повторяю.

Пошли к метро. Мороз щипал щёки, снег скрипел под ногами.

У входа в метро — толпа. Люди спешат, толкаются. Обычный понедельник.

И вдруг —

— Громов!

Голос сзади. Женский.

Павел обернулся.

Та самая — из консульства. Светловолосая, в пальто, без шапки. Догнала их, запыхалась.

— Подождите. Пожалуйста.

— Что случилось?

Она огляделась — быстро, нервно. Отвела их в сторону, к стене.

— Я не должна этого говорить, — сказала тихо. — Но… вы не первый, кто спрашивает про Лехтонена.

Павел замер.

— Кто ещё?

— Несколько лет назад. Женщина. Русская. Пожилая. — Консульская сотрудница сглотнула. — Она тоже искала его. Говорила — старый друг, потеряли связь.

— Когда это было?

— В восемьдесят пятом. Или восемьдесят шестом. Точно не помню.

Восемьдесят пятый. Четыре года назад.

— Как её звали?

— Не знаю. Она не оставила данных. Просто спросила — и ушла.

— Как она выглядела?

Женщина задумалась.

— Лет пятьдесят-пятьдесят пять. Седые волосы, короткая стрижка. Глаза… — она посмотрела на Павла. — Глаза как у вас. Светлые. Необычные.

Сердце остановилось. Потом забилось — бешено, громко.

— Она была жива? — голос охрип. — В восемьдесят пятом?

— Кто — она?

— Женщина, которая приходила. Она была… здорова? Нормально выглядела?

— Да, вполне. — Консульская удивлённо смотрела на него. — Вы её знаете?

Павел не ответил. Не мог.

Мать. Это была мать.

Лена сжала его руку — крепко, до боли.

— Спасибо, — сказала консульской. — Спасибо вам огромное.

— Не за что. — Женщина отступила. — Я ничего не говорила. Вы меня не видели.

— Не видели.

Она кивнула и быстро пошла обратно к консульству.

Павел стоял, не двигаясь. Ноги не держали.

— Паш, — голос Лены откуда-то издалека. — Паш, ты слышишь?

— Она жива, — сказал он. — Была жива. В восемьдесят пятом.

— Четыре года назад.

— Четыре года. — Он повернулся к ней. — Лен, она искала финна. Приходила в консульство. Значит — была в Ленинграде.

— Или приезжала.

— Неважно. Она была. Живая.

Лена обняла его — прямо на улице, на морозе, среди толпы.

— Найдём, — шепнула. — Обязательно найдём.

Домой ехали молча. Павел смотрел в окно метро, ничего не видя.

Мать жива. Была жива четыре года назад. Приходила в консульство, искала Лехтонена.

Зачем? После стольких лет — зачем?

Может, хотела уехать? В Финляндию, к нему?

Или искала помощи?

Или просто… хотела увидеть?

Слишком много вопросов. И никаких ответов.

Вышли на «Василеостровской». Пошли к дому.

У подъезда — машина. Чёрная «Волга», номера незнакомые. Стоит, мотор работает.

Павел остановился.

— Лен, подожди.

— Что?

— Машина. Видишь?

Она посмотрела. Побледнела.

— Может, к соседям?

— Может.

Но он не верил. Чувствовал — это за ним.

— Иди домой, — сказал Лене. — Я подойду.

— Паш…

— Иди. Если что — звони Михееву. Номер помнишь?

— Помню, но…

— Иди.

Она смотрела на него — испуганно, упрямо. Потом кивнула и пошла к подъезду.

Павел остался. Стоял, курил, смотрел на машину.

Дверь «Волги» открылась. Вышел человек — высокий, в тёмном пальто, шапка-пирожок. Лицо знакомое, но не сразу вспомнил откуда.

Человек подошёл ближе.

— Громов Павел Андреевич?

— Да.

— Садитесь в машину. Нужно поговорить.

— Кто вы?

Человек достал удостоверение. Раскрыл, показал.

КГБ СССР. Подполковник Ермаков А.В.

Тот самый. Второй куратор дела матери.

— Не бойтесь, — сказал Ермаков. — Я не арестовывать приехал. Просто поговорить.

— О чём?

— О вашей матери. — Он убрал удостоверение. — Садитесь. Здесь холодно.

Павел смотрел на него. Враг? Или…?

— Ладно, — сказал. — Поговорим.

И сел в машину.

Внутри тепло. Кожаные сиденья, запах хорошего табака. За рулём — водитель, молчаливый, смотрит прямо.

Ермаков сел рядом с Павлом. Захлопнул дверь.

— Поехали. Куда-нибудь тихое.

Машина тронулась. Выехали на набережную, поехали вдоль Невы.

Молчание. Ермаков смотрел в окно.

— Вы настырный, Громов, — сказал наконец. — Как ваша мать.

— Вы её знали?

— Знал. Вёл её дело двадцать семь лет назад. — Он повернулся к Павлу. — И помог ей исчезнуть.

Павел застыл.

— Что?

— Вы слышали. Я помог ей уйти. Из роддома, из Ленинграда, из страны.

— Почему?

Ермаков помолчал. Достал папиросу, закурил.

— Потому что Шестаков — мразь. Был мразью тогда, остался мразью сейчас. — Он выпустил дым. — Он её домогался. Угрожал. Хотел сломать. Я этого не позволил.

— Вы её любили?

Ермаков усмехнулся.

— Любил? Нет. Я её уважал. Она была храбрая. Собрала на Шестакова досье, хотела его уничтожить. Глупо, но храбро.

— И вы её спасли?

— Спас. Или обрёк — как посмотреть. — Он затянулся. — Она хотела бежать. Я помог. Достал документы, организовал коридор. Она уехала — и исчезла.

— Куда?

— На юг. Ростов, потом Краснодар, потом… — Ермаков помолчал. — Потом она должна была выйти на связь. Но не вышла.

— Как это — не вышла?

— Так. Пропала. Растворилась. — Он посмотрел на Павла. — Двадцать семь лет ищу. Не нашёл.

Павел смотрел на него — не веря, не понимая.

— Вы её ищете? Зачем?

— Потому что она знала слишком много. Про меня, про Шестакова, про систему. — Ермаков выбросил окурок в окно. — Пока она жива — я под угрозой. Понимаешь?

— Вы хотите её убить?

— Нет. — Голос ровный, спокойный. — Хочу знать, где она. Что с ней. Молчит ли.

— И поэтому следите за мной?

— Поэтому. — Ермаков кивнул. — Ты копаешь, задаёшь вопросы. Рано или поздно найдёшь. Или она найдёт тебя.

— Записка от Михалыча — тоже ваша работа? — спросил Павел.

Ермаков усмехнулся.

— Догадливый. Да, моя. Двадцать семь лет ждал подходящего момента. Перестройка, Шестаков слабеет — пора действовать. А ты — молодой, упрямый, за мать в огонь полезешь. Нужен был толчок. Я его дал.

— Через Михалыча?

— Через него. Попросил передать записку, сказал — пусть парень в подвал спустится. Он не спрашивал зачем. Такие не спрашивают.

Павел сжал кулаки.

— Вы меня использовали.

— Использовал. — Ермаков пожал плечами. — А ты бы предпочёл не знать? Жить дальше, думая, что мать мертва?

Павел не ответил. Ермаков был прав — и от этого было ещё паршивее.

— И тогда?

— Тогда мы поговорим. Все вместе. — Он повернулся к Павлу. — Я не враг, Громов. Не друг — но и не враг. Мне нужна информация. Тебе — мать. Можем помочь друг другу.

— Как?

— Ты ищешь — я не мешаю. Находишь — сообщаешь мне. Я разговариваю с ней, убеждаюсь, что молчит. Все довольны.

— А если не сообщу?

Ермаков улыбнулся — холодно, без тепла.

— Тогда будет плохо. Тебе, твоей девушке, твоему отцу. — Он помолчал. — Не угрожаю. Просто объясняю расклад.

Машина остановилась. Павел посмотрел в окно — они вернулись к его дому.

— Вот моя карточка, — Ермаков протянул визитку. — Когда найдёшь — позвони. В любое время.

Павел взял карточку. Рука не дрожала — странно.

— Я подумаю.

— Подумай. — Ермаков открыл дверь. — И Громов… записка с угрозой — не от меня. Это Шестаков. Он нервничает. Может наделать глупостей.

— Спасибо за предупреждение.

— Не за что. Береги себя.

Павел вышел из машины. Дверь захлопнулась, «Волга» уехала.

Он стоял на морозе и думал.

Ермаков помог матери бежать. Двадцать семь лет назад. А теперь — ищет её сам.

Союзник? Враг? Что-то среднее?

Неважно.

Мать была жива в восемьдесят пятом. Приходила в консульство.

Значит, жива и сейчас.

Где-то.

Он её найдёт.