— Не пущу. И не уговаривай. — Мама… — Я сказала — нет! Пусть она к своей матери идёт! Мать, Анна Васильевна, ходила по комнате, и не зная куда спрятать злость. Марии было тридцать три. Она жила отдельно уже больше десяти лет, но сейчас вернулась — на время, после развода.
— Мам, почему у меня глаза серые, а у тебя и папы — карие? Вопрос повис в воздухе кухни, где Марина резала овощи для супа. Нож замер над разделочной доской. Затем она медленно обернулась к дочери, сидевшей за столом с учебником биологии.
Алёна проснулась от плача. Опять. Часы показывали половину седьмого утра, однако сон уже не вернуть — трёхлетний Костик орал так, будто его режут. Девушка закрыла глаза, надеясь, что мама встанет первой, но через минуту поняла: никто не идёт.
— Опять в окно пялишься? — раздался за спиной голос тёти Веры. Лида не обернулась, однако в отражении стекла виднелось усталое лицо тридцатилетней женщины. За окном соседская девочка училась кататься на велосипеде — падала, вставала, снова садилась на седло.
— Здравствуй, дом, — прошептала женщина и переступила порог. Два года копила на первоначальный взнос, два года ютилась в съёмной однушке, где соседи за стенкой ругались по ночам. Хозяйка могла выгнать в любой момент, напоминая об этом при каждой встрече.
— Лида, ты же понимаешь, что Вадик сейчас в сложной ситуации? — голос матери дрожал в телефонной трубке. — Ему нужна помощь с квартирой. Ты ведь не откажешь? Лида стояла у окна своей съёмной однушки на окраине города.
— Опять одна сидишь, — проговорила мать, заглядывая в комнату. — Двадцать восемь лет, а всё как девочка. Когда уже замуж собираешься? Вера не подняла глаз от книги. Между тем этот разговор повторялся каждую неделю, словно заведённый механизм отсчитывал время её несостоявшегося счастья.
