Глава 2. Двадцать лет назад
Москва. Март. Двадцать лет назад.
Потолок был серый. Марина лежала, она не чувствовала ног. Эпидуральная анестезия, сказали врачи. Скоро пройдёт.
Скоро пройдёт.
За стеной плакал чей-то ребёнок. За окном шёл снег — мокрый, мартовский, ненастоящий.
Дверь открылась. Медсестра — полная, с усталым лицом — вкатила прозрачную люльку на колёсиках.
— Касаткина? Кормление.
Марина отвернулась к стене.
— Я… не буду.
Пауза. Медсестра вздохнула — не осуждающе, просто устало. Видимо, не первая такая.
— Дело ваше. Но молоко-то прибудет. Перетягивать будете?
— Да.
Колёсики скрипнули. Дверь закрылась.
Марина зажмурилась. За стеной продолжал плакать ребёнок — тонко, надрывно. Не её. Её молчал. Или плакал тоже — но она не слышала. Не хотела слышать.
Телефон лежал на тумбочке. Старенькая «Нокия» с треснувшим экраном. Марина потянулась к нему, хотя знала — бесполезно.
Набрала номер. Гудки. Один, два, три…
«Абонент недоступен».
Как и вчера. Как и неделю назад. Как и месяц.
Она открыла сообщения. Последнее от него — двухмесячной давности:
«Прости. Не могу. Удачи тебе».
Три слова. Точка в конце каждого. Аккуратно, чисто. Как будто закрыл документ и убрал в архив.
Марина перечитывала это сообщение сотни раз. Искала между строк — может, он вернётся? Может, передумает? Может…
Не может.
Артём Касаткин, двадцать три года, студент экономфака, красавчик с ямочками на щеках и обещаниями, которые таяли быстрее мартовского снега. Они встречались полтора года. Она думала — это любовь. Он думал… а кто знает, что он думал.
«Мариш, ты чего такая бледная?»
«Мариш, ты уверена? Может, ошибка?»
«Мариш, надо подумать. Это серьёзно».
А потом — тишина. Сменил номер. Съехал с квартиры. Испарился, как не было.
Она пыталась найти его через общих знакомых. Лёнька с параллельного потока сказал: «Да он в Питер свалил, кажется. К родственникам каким-то». Катька из общаги сказала: «Забей, Марин. Козёл он. Найдёшь нормального».
Найдёшь.
С животом на восьмом месяце, без денег, без поддержки. Родители в Воронеже — сказать им означало признать провал. «Мы же говорили — иди в медицинский. Мы же говорили — не связывайся с этим москвичом. Мы же говорили…»
Они всегда говорили. А она не слушала.
И вот теперь лежала на казённой койке в родильном доме номер четыре и смотрела в потолок.
***
— Касаткина?
Женщина в белом халате. Немолодая, с папкой в руках. За ней — ещё одна, помоложе, с блокнотом.
— Я из органов опеки. Вы подавали заявление…
— Да.
— Вы уверены в своём решении?
Марина села на кровати. Ноги уже слушались — прошло два дня.
— Уверена.
— Вы понимаете, что это согласие на усыновление? Что вы отказываетесь от родительских прав?
— Понимаю.
— У вас есть родственники, которые могли бы…
— Нет.
Женщина помолчала. Посмотрела в свои бумаги. Потом — на Марину.
— Вам двадцать два года. Вы студентка. Я обязана спросить: вы не хотите взять время на раздумья? Иногда после родов…
— Нет.
Голос не дрогнул. Марина сама удивилась — откуда эта твёрдость. Внутри всё дрожало, а снаружи — камень.
— Хорошо. — Женщина положила на тумбочку бумаги. — Подпишите здесь. И здесь. И вот здесь.
Три подписи. Три росчерка синей ручкой.
— Ребёнка мы переведём в дом малютки. Если найдутся усыновители…
— Я не хочу знать.
Пауза.
— Вы имеете право…
— Я не хочу знать, — повторила Марина. — Ничего. Никогда.
Женщина кивнула. Собрала бумаги. У двери обернулась.
— Касаткина… вы можете изменить решение в течение шести месяцев. После — усыновление станет окончательным.
— Я не изменю.
Дверь закрылась.
Марина легла обратно. Уставилась в потолок. Семнадцать трещин слева. Двадцать три справа.
За стеной кто-то засмеялся — молодой женский голос, счастливый. «Смотри, смотри, он улыбается! Маленький мой…»
Марина натянула одеяло на голову.
***
Москва. Октябрь. Настоящее время.
Она не помнила, как доехала домой.
Квартира встретила темнотой и тишиной. Однушка на Бауманской, третий этаж, окна во двор. Чисто, пусто, никаких лишних вещей. Так она жила последние девять лет — после развода. Так ей было проще.
Марина включила свет. Прошла на кухню. Открыла холодильник — пусто, если не считать бутылки минералки и засохшего сыра.
Есть не хотелось. Спать — тем более.
Она достала телефон. Посмотрела на экран.
Вера ответила смс: «Образцы получила. Жди к утру».
К утру.
Марина налила воды в стакан. Выпила. Налила ещё.
Образцы она взяла из лаборатории — официально, как материал по делу. Слюна с чашки, которую Ларин держал в руках во время допроса. Свой образец — мазок с внутренней стороны щеки — сделала сама.
Незаконно. Превышение должностных полномочий. Использование служебного положения в личных целях.
Ей было плевать.
Марина прошла в комнату. Села на диван. Не раздеваясь — так и сидела в рабочем пиджаке, в туфлях на низком каблуке.
На стене напротив — пустая белая стена. Ни картин, ни фотографий. Она убрала всё после развода. Костя забрал свои вещи, она — выбросила воспоминания.
Не все.
Она встала. Открыла шкаф. На верхней полке, за стопкой постельного белья, пряталась обувная коробка.
Марина достала её. Села обратно на диван. Сняла крышку.
Студенческий билет. «Касаткина Марина Андреевна, юридический факультет МГУ».
Фотография. Двое молодых, смеющихся. Она и Артём. ВДНХ, лето, фонтан «Дружба народов» на заднем плане. Он обнимает её за плечи. Она смотрит на него снизу вверх — влюблённо, глупо, слепо.
Двадцать два года. Целая жизнь назад.
Справка из роддома. «Касаткина Марина Андреевна. Роды первые, срочные. Мальчик, 3200 г, 52 см. 15 марта».
Мальчик.
Она никогда не давала ему имени. Не смотрела на него. Не брала на руки. Медсестры предлагали — она отказывалась. Так было проще. Так она могла убедить себя, что его не существует.
Но он существовал.
Двадцать лет. Существовал где-то, рос, взрослел, терял родителей, попадал в беду.
А она ничего не знала.
***
Марина закрыла глаза.
Полгода после роддома она не жила — существовала. Ходила на пары, сдавала экзамены, автоматически ела и спала. Внутри было пусто, как в этой квартире.
Потом — один раз — сорвалась.
Пришла в органы опеки. Наврала что-то про дальнюю родственницу, про беспокойство за ребёнка. Женщина в очках порылась в картотеке.
«Усыновлён. Сентябрь. Семья Лариных из Тулы. Хорошие люди, смотрите — вот фотография…»
Марина не стала смотреть. Поблагодарила и ушла.
И всё. Закрыла дверь. Заперла на ключ. Выбросила ключ.
Пока сегодня дверь не распахнулась сама.
***
Телефон зазвонил в шесть утра.
Марина не спала — так и просидела на диване, глядя в стену. Коробка стояла рядом, открытая.
— Да.
— Марин, это Вера. — Голос подруги звучал странно. Напряжённо. — Ты сидишь?
— Говори.
Пауза.
— Совпадение. Девяносто девять и девять. Это… это твой сын, Марина.
Она знала. Конечно, знала — с того момента, как услышала имя Татьяны Лариной. Но одно дело — подозревать. Другое — знать наверняка.
— Марина? Ты там?
— Да.
— Господи… — Вера помолчала. — Как это… откуда он…
— Я тебе потом расскажу.
— Марина, если это как-то связано с делом, то ты должна…
— Я знаю, что я должна. — Голос прозвучал резче, чем она хотела. — Спасибо, Вера. Я твой должник.
— Ты мне ничего не должна. Но… Марин, будь осторожна. Если кто-то узнает…
— Никто не узнает.
Она нажала отбой.
Телефон лёг на стол. Марина посмотрела на него, как на гранату с выдернутой чекой.
Девяносто девять и девять.
Денис Ларин — её сын.
Денис Ларин — подозреваемый по её делу.
Денис Ларин — до десяти лет лишения свободы.
Она встала. Прошла в ванную. Посмотрела в зеркало.
Усталое лицо. Тёмные круги под глазами. Седина на висках.
Двадцать лет она строила карьеру на безупречной репутации. «Белова не берёт». «Белова не договаривается». «Белова — железная». Коллеги уважали, начальство ценило, преступники боялись.
Железная.
А внутри — ржавчина. Двадцать лет гниёт изнутри, и никто не видит.
Марина открыла кран. Умылась холодной водой. Посмотрела на себя ещё раз.
У неё было два варианта.
Первый: пойти к Сомову. Рассказать правду. Взять самоотвод. Статья 61 УПК — следователь не может вести дело, если участник процесса является родственником. Её отстранят. Дело передадут другому. Денис… Денис останется один на один с системой.
Второй: молчать. Продолжать вести дело. Нарушить закон, который она двадцать лет защищала.
Марина закрыла кран.
Вытерла лицо полотенцем.
И пошла одеваться на работу.
***
В отделе было тихо — раннее утро, дежурная смена ещё зевала над остывшим кофе.
Марина прошла в свой кабинет. Открыла сейф. Достала папку.
«Дело № 4782. Мошенничество в особо крупном размере. Подозреваемые: Фомин Л.А., Савченко В.П., Савченко Г.П., Ларин Д.И.»
Она открыла на странице Ларина.
Фотография. Та же, что вчера смотрела в базе. Тёмные волосы, карие глаза. Чужой человек. Её сын.
Биография. Родился пятнадцатого марта, двадцать лет назад. Усыновлён осенью того же года. Приёмные родители — Ларин Игорь Васильевич, инженер, и Ларина Татьяна Петровна, учитель. Проживали в Туле.
Три года назад оба погибли в ДТП на трассе М4.
Марина перечитала строчку. Три года назад. Татуировка на его запястье — цифры. Она запомнила, но не поняла тогда.
Теперь поняла.
После смерти родителей Ларин продал квартиру в Туле. Переехал в Москву. Работал курьером, грузчиком, разнорабочим. Адреса менял каждые несколько месяцев.
И где-то на этом пути — попал в банду.
Марина перелистнула страницу.
Показания Фомина — вчерашние, ночные. «Главный у нас — не я. Я так, на подхвате. Главный — серьёзный человек. С ним лучше не связываться».
Имени Фомин не назвал. Сказал — подумает до завтра.
Марина посмотрела на часы. Восемь утра. Через два часа — продолжение допросов.
Она закрыла папку.
Сын.
У неё есть сын.
Ему грозит десять лет.
И она понятия не имеет, что с этим делать.
***
Гордеев появился в девять — бодрый, выспавшийся, с пакетом пирожков из буфета.
— Марина Андреевна, завтракать будете? Там свежие, с капустой.
— Спасибо, Лёша. Не хочу.
Он посмотрел на неё внимательно.
— Вы в порядке? Бледная какая-то.
— Не выспалась.
— А, ну это понятно. Вчера задержались допоздна. — Он откусил пирожок, прожевал. — Этот Фомин, кстати, с утра буянит. Говорит, готов главного сдать, но хочет сделку со следствием.
— Какую сделку?
— Условный срок в обмен на показания. Говорит, у него информация на миллион.
Марина кивнула.
— Хорошо. Поговорю с ним после обеда.
— А молодой, Ларин этот, — Гордеев допил кофе, — тихий какой-то. Всю ночь просидел, в стену смотрел. Даже спать не ложился.
Марина промолчала.
— Мне его на допрос вести? — спросил Гордеев.
— Нет. — Она встала. — Ларина я сама.
***
Он сидел на том же месте, что и вчера. Только теперь — без наручников, в сером казённом свитере поверх своей футболки.
Марина вошла. Закрыла дверь. Села напротив.
— Как спалось?
— Никак.
Она кивнула. Открыла папку. Сделала вид, что читает — хотя знала каждую строчку наизусть.
— Расскажи мне про Лариных.
Он вздрогнул. Впервые за всё время — заметная реакция.
— Зачем?
— Мне нужно понимать, с кем я разговариваю.
Денис молчал. Смотрел на свои руки — на татуировку, на переплетённые пальцы.
— Они были хорошие, — сказал он наконец. — Мама… приёмная мама… она была учительницей. Младшие классы. Её дети обожали. И меня она… — Он запнулся. — Она никогда не давала мне почувствовать, что я чужой.
Марина слушала. Не перебивала.
— Отец работал инженером. На заводе каком-то. Руки золотые — мог что угодно починить. Он меня научил… — Денис усмехнулся, невесело. — Много чему научил. Полезному.
— Они знали, что ты усыновлён?
— Я знал. С десяти лет. Они сами сказали.
— И как ты это воспринял?
Он пожал плечами.
— Нормально. Они были мои родители. Какая разница, кто меня родил.
Какая разница.
Марина сжала ручку под столом. Так сильно, что побелели костяшки.
— А про биологическую мать что-нибудь знаешь?
— Нет. — Он покачал головой. — Мама говорила — молодая была, студентка. Не справилась. Отказалась в роддоме. Всё.
— Не пытался искать?
Денис поднял глаза. Посмотрел на неё — долго, внимательно. Так же, как вчера. Как будто пытался что-то разглядеть.
— Зачем? — спросил он. — Она не захотела меня тогда. С чего бы ей хотеть сейчас?
Марина не ответила.
Не смогла.
— Ладно. — Она захлопнула папку. — Поговорим о другом. Расскажи, как ты попал к Фомину.
Денис откинулся на спинку стула. Глаза снова стали пустыми. Закрылся.
— Через знакомого.
— Какого знакомого?
— В баре познакомились. Год назад, может, полтора.
— Имя?
Пауза. Короткая, но Марина её заметила.
— Не помню.
Врёт. Первая явная ложь за весь разговор.
— Не помнишь или не хочешь говорить?
Денис посмотрел на неё. И в его взгляде мелькнуло что-то новое. Не пустота — страх.
— Не помню, — повторил он.
Марина сделала пометку в блокноте.
Знакомый из бара. Год-полтора назад. Сразу после гибели родителей — или чуть позже. Уязвимый, одинокий, потерянный. Идеальная жертва для вербовки.
Кто-то его нашёл. Кто-то втянул. Кто-то использует.
И этот кто-то — не Фомин. Фомин — исполнитель. Шестёрка.
Главный — где-то выше.
— Денис. — Она наклонилась вперёд. — Я хочу тебе помочь. Но для этого мне нужна правда. Вся правда. Понимаешь?
Он смотрел на неё. Молчал.
— Тебе двадцать лет. У тебя нет судимостей. Если ты сотрудничаешь со следствием, суд это учтёт. Но если ты молчишь, защищая кого-то…
— Я никого не защищаю.
— Тогда скажи мне имя.
Тишина.
За стеной хлопнула дверь. Кто-то засмеялся в коридоре. Обычные звуки обычного утра.
— Я не могу, — сказал Денис тихо. — Вы не понимаете. Он… он знает обо мне всё. Если я заговорю…
— Что он знает?
Денис замолчал. Опустил глаза.
— На сегодня хватит, — сказала Марина.
Она встала. Дошла до двери. Взялась за ручку.
— Подождите.
Она обернулась.
Денис смотрел на неё. В его глазах было что-то странное. Растерянность. Вопрос.
— Почему вы так… — Он запнулся. — Почему вы так на меня смотрите?
— Как?
— Не знаю. — Он покачал головой. — Другие следователи смотрят на меня как на мусор. А вы… — Он не договорил.
Марина стояла неподвижно. Рука на дверной ручке. Сердце колотилось так громко, что казалось — он слышит.
— Мне показалось, — сказала она наконец.
И вышла.
***
В коридоре она прислонилась к стене. Закрыла глаза.
«Почему вы так на меня смотрите?»
Потому что ты мой сын.
Потому что двадцать лет назад я подписала бумаги и убедила себя, что тебя не существует.
Потому что теперь ты существуешь — и я понятия не имею, как с этим жить.
— Марина Андреевна!
Она открыла глаза. Гордеев бежал по коридору, размахивая какой-то бумагой.
— Что?
— Фомин раскололся! Полностью! Назвал главного!
— Кто?
Гордеев протянул ей листок.
Марина прочитала имя. И мир вокруг неё замер.
Виктор Семёнович Ладыгин.
Бывший подполковник полиции.
Тот самый, которого она посадила шесть лет назад.
