Глава 5. Цена правды
Архив Замоскворецкого района ютился в бывшем купеческом особняке — приземистом, с облупившимися колоннами и узкими, словно бойницы, окнами. Внутри пахло пылью, мышами и той особенной затхлостью, какая бывает только в местах, где бумаги лежат десятилетиями и никому до них нет дела.
Лида ждала у служебного входа. Бледная, под глазами — тёмные круги.
— Вы с ума сошли, — зашипела она вместо «здравствуйте». — Средь бела дня. Ко мне. На работу.
— Лида, это срочно. Мою мать арестовали.
Лида и без того была белая, а тут стала вовсе как мел.
— Господи… Когда?
— Позавчера ночью. У нас два дня. Даже меньше.
— Два дня — на что?
— Найти доказательства против Морозова. Настоящие. Документальные. Иначе…
Вера не договорила. Не понадобилось.
— Идёмте, — Лида воровато оглянулась. — Только тихо. И быстро — обед у меня через полчаса, потом начнут искать.
Они двинулись по тёмному коридору, мимо дверей с казёнными табличками: «Отдел учёта», «Спецхран», «Посторонним вход воспрещён». Лида отперла одну из них и втолкнула их внутрь.
Комнатушка без окон. Единственная лампочка под потолком. Стеллажи до самого верха — папки, коробки, перетянутые шпагатом связки бумаг. На столе пишущая машинка, чернильница, стопка бланков.
— Вот. — Лида вытащила из-под стола картонную коробку. — Кое-что нашла. Вчера вечером, после нашего разговора. Рисковала страшно — в спецхран без допуска соваться…
Открыла коробку. Внутри — папки. Тонкие, пожелтевшие, со штампами, которые уже еле читались.
— Учётные карточки осведомителей по району. Тридцатые годы. Сами дела хранятся в другом месте, на Лубянке. Но карточки… — она вытянула одну папку. — Вот. Морозов Семён Андреевич. Псевдоним — «Учитель». Завербован в тридцать пятом. Куратор…
Осеклась.
— Кто куратор? — спросил Воронов.
— Судаков П. А. Капитан госбезопасности.
Вера и Воронов переглянулись.
— Это то, что нужно, — сказал он. — Документальное подтверждение связи.
— Мало. — Лида покачала головой. — Карточка — это просто учёт. Бюрократия. Чтобы возбудить дело, нужны сами доносы. С подписями. С резолюциями. А они — там. — Она ткнула пальцем в потолок. — На Лубянке. В архиве КГБ.
— Туда нам не попасть, — сказала Вера.
— Вам — нет. — Лида помолчала, что-то прикидывая. — Но есть человек. Знакомая моя. Работает в приёмной комиссии по реабилитации. У них доступ к делам репрессированных.
— Свяжешься с ней?
— Могу. Только… — она замялась. — Это опасно, Вера. Очень. Если узнают, что она выносит документы…
— Мы не просим выносить. Посмотреть. Переписать.
— Это тоже… — Лида вздохнула. — Ладно. Попробую. Но ничего не обещаю.
Спрятала коробку обратно.
— А теперь уходите. И больше — ни ногой сюда. Если что узнаю — сама найду.
На улице Воронов закурил, сощурившись от солнца.
— Карточка — хорошо. Но Лида права: мало. Нужны сами доносы.
— И как их достать?
— Есть ещё способ. — Он щелчком отправил папиросу в урну. — Морозов.
— Что — Морозов?
— У него могут быть копии. Черновики. Такие люди любят хранить бумажки — на чёрный день. Как страховку.
— Вы предлагаете обыскать его квартиру?
— Я предлагаю поговорить.
Вера остановилась как вкопанная.
— Поговорить? После всего?
— Именно после. — Воронов развернулся к ней. — Вера Сергеевна, вы же видели его сегодня. Он не прятался. Не убегал. Стоял и ждал. Хотел, чтобы вы его заметили.
— И что с того?
— А то, что он хочет говорить. На своих условиях, в своё время — но хочет. Может, объясниться. Может, предупредить. Может, сделку предложить.
— Какую ещё сделку?
— Понятия не имею. Но если мы придём первыми — перехватим инициативу. Он не будет готов.
Вера задумалась. Идти к Морозову. Смотреть в глаза. Слушать оправдания. Или угрозы.
— Хорошо, — сказала она. — Идём.
Пятницкая встретила их вечерними сумерками. Фонари ещё не горели, дома громоздились тёмными глыбами в сиреневом полумраке.
У подъезда Морозова — тихо. Ни машин, ни людей. Только драная кошка на крыльце вылизывала лапу.
Вера поднялась на второй этаж. Остановилась перед знакомой дверью. Сколько раз приходила сюда — на воскресные обеды, на праздники, просто так, без повода. Сколько раз переступала этот порог, не зная. Не догадываясь.
Позвонила.
Тишина.
Ещё раз.
За дверью зашаркали шаги. Щёлкнул замок.
Морозов открыл. Вид у него был скверный — осунулся, оброс щетиной, рубашка мятая. Глаза воспалённые, красные, будто не спал несколько суток.
— Верочка. — Голос хриплый, севший. — Я ждал тебя.
— Можно войти?
— Входи. И… — он глянул через её плечо, — вы тоже, Алексей Николаевич. Я знаю, кто вы.
Вошли. В квартире темно, только в гостиной горела настольная лампа под зелёным абажуром. На столе — початая бутылка водки и стакан.
— Садитесь. — Морозов махнул на диван. Сам грузно опустился в кресло, потянулся к бутылке. — Выпьете?
— Нет, — сказала Вера.
— Как хотите.
Налил себе. Выпил залпом.
— Значит, была у Голубева. Знаю. Остались ещё… друзья.
— Вы их так называете? Друзья?
— А как? — Он невесело хмыкнул. — Мы тут все друзья. Одна большая дружная семья. Все друг на друга стучали, все друг друга сажали. Теперь живём по соседству. Здороваемся. Чай пьём.
— Вы написали донос на мою мать.
— Написал. — Он не отвёл взгляда. — Чтобы тебя защитить.
— Защитить?!
— Да. — Морозов подался вперёд. — Ты не понимаешь, Верочка. Твоя мать вернулась с бумагами. С копией того проклятого доноса. Собиралась идти в прокуратуру. Требовать справедливости. Знаешь, чем бы кончилось?
— Чем?
— Её бы выслушали. Покивали бы сочувственно. А потом — тихо убрали. И тебя заодно. Потому что там, наверху, есть люди, которым эта справедливость — поперёк горла. Судаков — мелочь. Начало цепочки. За ним — другие. Выше. Страшнее.
— И вы решили посадить её — ради её же блага?
— Я решил выиграть время! — Морозов стукнул кулаком по подлокотнику. — Пока она на Лубянке — она в безопасности. Там не тронут. А на воле… — покачал головой. — На воле она бы недели не протянула.
Вера смотрела на него и не узнавала. Это был не тот Семён Андреевич, которого она знала двадцать лет. Не спокойный, уверенный, рассудительный. Перед ней сидел надломленный, перепуганный старик.
— Почему я должна вам верить?
— Не должна. — Он потянулся к бутылке, налил, но пить не стал. Поставил стакан. — Я не заслуживаю доверия. Я — мразь. Стукач. Убийца. Твой отец погиб из-за меня. И другие — тоже.
— Тогда зачем вы меня вырастили? Зачем забрали из детдома?
Молчание. Долгое. За окном окончательно стемнело. Где-то внизу хлопнула подъездная дверь.
— Я любил твою мать. — Голос глухой, надтреснутый. — Нину. Мы преподавали в одной школе. Я — молодой, глупый, влюблённый по уши. А она выбрала Митю. Твоего отца. Он был лучше меня. Во всём. Умнее, честнее, смелее. И она это видела.
Замолчал. Вера ждала.
— Я возненавидел его. Не её — его. И когда пришли из органов, когда сказали: нужен материал на Ратникова… — он сглотнул, — я не думал, что расстреляют. Клянусь, не думал. Думал — посадят на пару лет, попугают. А Нина поймёт, что ошиблась в нём. Вернётся ко мне.
— Вы сумасшедший.
— Наверное. — Морозов поднял на неё воспалённые глаза. — А потом всё посыпалось. Митю расстреляли. Нину забрали. Тебя — в детский дом. И я остался один. Вот с этим. — Он ударил себя кулаком в грудь. — Двадцать лет.
— И решили искупить. Удочерив меня.
— Решил хоть что-то исправить. Хоть что-нибудь. — Он покачал головой. — Глупо, да? Разве такое исправишь. Разве загладишь.
Вера молчала. Внутри всё смешалось — ненависть, жалость, брезгливость и ещё что-то, чему она не находила названия.
— Чего вы хотите? — спросила наконец. — Сейчас. От меня.
Морозов тяжело поднялся. Подошёл к книжному шкафу. Снял с верхней полки толстую папку, перетянутую бечёвкой.
— Вот. — Положил на стол. — Здесь всё. Копии моих доносов за десять лет. Расписки о получении денег от органов. Записки от Судакова с заданиями. Всё, что хранил на чёрный день.
Воронов шагнул к столу:
— Зачем отдаёте?
— Затем что устал. — Морозов обмяк в кресле. — Устал бояться. Устал ждать, когда придут. Устал с этим жить.
Посмотрел на Веру:
— Бери. Иди в прокуратуру. Или к Голубеву — он давно ждёт. Делай что хочешь. Только…
— Что?
— Не отдавай ему Нину. Голубеву. Он её использует и выбросит. Как когда-то использовал меня. Как всех использует.
— О чём вы?
— Голубев думает, я не знаю. — Кривая усмешка. — А я знаю. Ему не справедливость нужна. Ему — власть. Если Судаков рухнет — Голубев займёт его место. Полезет выше. А твоя мать, ты, я — для него просто ступеньки.
За дверью что-то шевельнулось. Тихо. Едва слышно. Словно половица скрипнула.
Воронов напрягся:
— Ждёте кого-то?
— Нет. — Морозов побелел. — Никого.
Снова звук. Ближе. Отчётливее.
И — грохот. Дверь слетела с петель. В квартиру ввалились люди — трое, четверо, в штатском, но с повадками, которые Вера узнала бы где угодно.
— Стоять! Руки за голову!
Вера застыла. Воронов рядом медленно поднял руки.
Один — коренастый, с бычьей шеей — подошёл к столу. Взял папку.
— То, что надо. — Повернулся к Морозову. — Гражданин Морозов, вы задержаны по подозрению в хранении секретных документов.
— Постойте! — Морозов вскочил. — Это недоразумение! Я сам хотел…
— Молчать.
Кивок. Двое подхватили его под руки, заломили за спину.
— А эти? — третий указал на Веру с Вороновым.
Бычья шея смерил их взглядом. Холодным, оценивающим.
— Пусть идут. Пока. — Усмешка. — Мы знаем, где искать.
Морозова выволокли. Вера слышала его шаги на лестнице — тяжёлые, спотыкающиеся. Хлопок двери внизу. Мотор завёлся, взревел, затих.
Тишина.
Они стояли посреди разгрома. Опрокинутые стулья. Разбросанные бумаги. Осколки стекла на полу.
— Это не Голубев, — сказал Воронов. — Другие.
— Судаков?
— Похоже. Узнал, что Морозов готов заговорить. И убрал.
— Папка… Они забрали папку.
— Да. — Воронов провёл ладонью по лицу. — У нас теперь ничего нет.
Вера опустилась на диван. Ноги не держали.
Ничего. Ни доказательств. Ни Морозова. Ни времени.
Мать на Лубянке. Голубев ждёт ответа. А единственный человек, который мог всё рассказать, — арестован.
— Что делать? — прошептала она. — Алексей, что нам делать?
Воронов молчал. Лицо в полумраке — каменное.
И тут зазвонил телефон.
Резко. Пронзительно. В тишине разгромленной квартиры — как сирена.
Вера вздрогнула. Аппарат стоял на тумбочке у двери. Чёрный, громоздкий, допотопный.
Звонил и звонил.
Воронов подошёл. Снял трубку.
— Да?
Пауза. Что-то изменилось в его лице.
— Понял. Где? Когда?
Положил трубку. Обернулся к Вере.
— Лида. Её знакомая из комиссии по реабилитации… Нашла дело вашего отца. Оригинал. С оригиналом доноса.
— Где?!
— В архиве. Но есть проблема. — Он помолчал. — Завтра утром дело затребуют наверх. К Судакову. После этого оно исчезнет. Насовсем.
— Значит, нужно забрать сегодня.
— Да. Этой ночью. — Он посмотрел на неё. — Готовы?
Вера встала. Внутри было пусто, холодно, выжжено. Но где-то на самом дне, под этой пустотой, занималось что-то другое. Не страх. Не отчаяние.
Решимость.
— Готова, — сказала она. — Идём.
Продолжение…
Все персонажи, события и сюжетные линии — плод художественного вымысла.
