Глава 4. Сделка
Якиманка встретила их апрельским солнцем — ярким, почти летним. Снег за последние дни сошёл, на тротуарах блестели лужи. В ещё голых кустах орали воробьи, и откуда-то тянуло свежим хлебом.
Вера шла рядом с Вороновым. Как странно устроена жизнь: вот солнце, весна, люди спешат по делам. А мать — в камере. А она идёт на встречу с человеком, которого боится.
— Волнуетесь? — спросил Воронов.
— Да.
— Это нормально. Только не показывайте этого. Голубев из тех, кто чувствует страх. Держитесь спокойно. Уверенно. Вы пришли не просить, а предложить.
— А если откажет?
— Не откажет. Ему это нужно не меньше, чем вам.
Дом на Якиманке был новым, послевоенным: жёлтый кирпич, широкие окна, просторные подъезды. Дом номенклатуры. Для тех, кто занимает должности.
Третий этаж, квартира двенадцать. Воронов позвонил.
Открыли сразу — как будто ждали за дверью.
На пороге стоял Голубев. При дневном свете он выглядел иначе, чем тогда, в отблеске спички: обычный мужчина лет сорока пяти, среднего роста, с залысинами и тяжёлым оценивающим взглядом. Одет по-домашнему — шерстяной жилет поверх белой рубашки.
— Проходите, — сказал он без приветствия. — Жена на работе, дети в школе. Можем говорить свободно.
Квартира большая — три комнаты, не меньше. Отдельная. В прихожей — вешалка с кожаным пальто, на полу ковровая дорожка. Пахло хорошим табаком и почему-то яблоками.
Голубев провёл их в кабинет. Массивный письменный стол, кресла, книжный шкаф с собраниями сочинений. На стене — Ленин и почётные грамоты в рамках.
— Садитесь.
Вера села напротив стола. Воронов остался у двери — то ли конвоир, то ли свидетель.
Голубев сел, сложив руки перед собой. Молча разглядывал Веру.
— Значит, вы дочь Ратникова, — сказал наконец. — Дмитрия Алексеевича.
— Да.
— И вы знаете, кто написал на него донос.
— Знаю.
— И хотите добиться справедливости.
— Хочу, чтобы мать выпустили.
Голубев усмехнулся — одними губами, глаза остались холодными:
— Сразу к делу. Хорошо. Люблю, когда не тянут.
Он откинулся в кресле, достал из ящика папиросы. «Казбек». Закурил, не предложив гостям.
— Вашу мать взяли по доносу Морозова. Это вы знаете. Чего вы не знаете, так это того, что донос попал на стол нужному человеку. Моему бывшему сослуживцу. Я попросил.
Вера напряглась:
— Вы? Зачем?
— Затем, что мне нужен был повод. — Голубев выпустил дым. — Ваша мать вернулась с документами. С копией доноса на вашего отца. Эта копия — оружие. Против Морозова. Но пока она у матери — это просто бумажка. А вот если официально изъять её, приобщить к делу…
— Вы хотите использовать мать в качестве приманки?
— Я хочу использовать то, что есть, — пожал плечами Голубев. — Ваша мать сейчас на Лубянке. С ней хорошо обращаются, я проследил. Но долго держать её там без предъявления обвинения нельзя. Нужно либо отпустить её, либо завести дело.
— И что вы предлагаете?
Голубев затушил папиросу. Наклонился вперёд:
— Сделку. Вы даёте показания против Морозова. Официальные, под протокол. Рассказываете всё: как он вас удочерил, как скрывал правду, как мать передала вам копию доноса. Этого хватит, чтобы возбудить дело.
— А мать отпустят?
— Отпустят. В тот же день.
Что-то внутри неё расслабилось. Неужели всё так просто?
— Но есть условие, — продолжил Голубев.
Ну конечно. Она так и знала.
— Какое?
Голубев помолчал, словно подбирая слова.
— Морозов — мелкая сошка. Сексот, стукач. Таких в тридцатые годы были тысячи. Посадить его — не проблема. Но мне нужно больше.
— Больше — это как?
— Морозов работал не один. У него был куратор. Человек из органов, который давал задания, принимал доносы, направлял. Без куратора сексот — ничто.
— И кто этот куратор?
Голубев посмотрел ей в глаза:
— Был. Сейчас он заместитель министра. Большой человек. Неприкасаемый. Но если найдутся доказательства того, что он лично руководил фальсификацией дел…
— Вы хотите, чтобы я дала показания против него?
— Я хочу, чтобы вы сказали правду.
— Какую правду? — Вера почувствовала нарастающую тревогу. — Я не знаю никакого куратора. Я была ребёнком.
— Зато ваш приёмный отец знает. — Голубев слегка улыбнулся. — Морозов — трус. Если на него как следует надавить, он заговорит. Назовёт имена. Но ему нужен… стимул.
— Какой стимул?
— Вы, — Голубев откинулся на спинку кресла. — Морозов вас любит. По-своему, по-дурацки, но любит. Вы для него — искупление. Доказательство того, что он не совсем пропащий. Если вы придёте к нему и скажете, что знаете правду, что ненавидите его, что готовы дать показания… он сломается.
— И что я должна ему сказать?
— Что у него есть выбор. Либо он называет куратора — и получает снисхождение. Либо молчит — и садится один. По полной. Статья за фальсификацию, за соучастие в убийствах. Лет пятнадцать, не меньше. В его возрасте — смертный приговор.
Вера молчала. В голове всё перемешалось.
— Подождите. Вы хотите, чтобы я заставила Морозова оговорить другого человека?
— Не оговорить. Сказать правду.
— А если он не знает этой правды? Если никакого куратора не было?
Голубев усмехнулся:
— Куратор был. Поверьте. Я работал в системе, знаю, как это устроено. Без куратора Морозов не написал бы и десятой части своих доносов. Кто-то их принимал, кто-то давал отмашку, кто-то получал звёзды на погоны.
— Но я не могу заставить человека…
— Можете, — Голубев подался вперёд, и в его глазах вспыхнуло что-то тёмное, жадное. — Вы — его слабое место. Единственное. Он двадцать лет нёс на себе вину за вашего отца. Вырастил вас, выучил, сделал человеком — чтобы хоть как-то заглушить эту вину. И теперь вы можете этим воспользоваться.
— Использовать?
— А ты как думала? — Голубев развёл руками. — Что справедливость с неба свалится? Что хорошие победят, а плохих накажут? Так не бывает, девочка. Справедливость выгрызают. Зубами. Когтями. Любыми средствами.
Он встал и прошёлся по кабинету.
— Я ждал этого шанса пятнадцать лет. Пятнадцать! Морозов сломал мне жизнь. Я сидел в лагере, пока он тут ордена получал. Потерял жену — не дождалась, ушла к другому. Потерял здоровье — лёгкие до сих пор ни к чёрту, карагандинский климат, знаете ли. И всё это время я думал об одном: как отомстить. Как сделать так, чтобы он почувствовал то же самое.
Остановился перед Верой:
— И вот вы пришли. Дочь его жертвы. С доказательствами. С ненавистью в глазах. Вы — мой шанс. И вы поможете. Потому что у вас нет выбора.
— Выбор есть всегда, — тихо сказала Вера.
— Да? — Голубев наклонился к ней. — Тогда вот ваш выбор. Делаете, как я прошу, — мать выходит на свободу. Морозов садится. Куратор садится. Справедливость торжествует. Или — отказываетесь. И тогда… — он помолчал, — дело вашей матери идёт своим чередом. Клевета на советских граждан — до пяти лет. В её возрасте, после девятнадцати лет лагерей… Сами понимаете.
Кровь отхлынула от лица.
— Вы мне угрожаете?
— Объясняю ситуацию. — Голубев выпрямился. — У вас два дня. Подумайте. Посоветуйтесь с журналистом. — Кивнул на Воронова. — И дайте ответ.
— А если я обращусь в прокуратуру? Расскажу, что вы меня шантажируете?
Голубев рассмеялся — сухо, невесело:
— Идите. Расскажите. Посмотрим, кому поверят — мне, заслуженному работнику с безупречной характеристикой, или вам, дочери врага народа с подмоченной биографией.
Подошёл к двери, открыл:
— Два дня, Вера Сергеевна. Не больше.
На улице Вера прислонилась к стене. Руки дрожали. Во рту пересохло.
— Вы слышали, — сказала она Воронову. — Это шантаж.
— Да.
— Он хочет, чтобы я сломала Морозова. Заставила кого-то оговорить.
— Не кого-то, — Воронов закурил, щурясь от солнца. — Я выяснил, о ком речь. Куратор Морозова — Павел Анатольевич Судаков. Сейчас заместитель министра среднего машиностроения. В тридцатые — капитан госбезопасности. Курировал сеть осведомителей в Замоскворечье.
— И Голубев хочет его посадить?
— Голубев хочет его уничтожить. Судаков подписал ордер на арест Голубева в тридцать восьмом. Личная месть, понимаете?
Вера понимала. Слишком хорошо.
— Но я не могу… — она запнулась. — Не могу заставить человека лгать. Даже Морозова. Даже после всего.
— А если он не будет лгать? — тихо спросил Воронов. — Если Судаков действительно виноват?
— Неважно! — почти выкрикнула Вера. Прохожая с авоськой шарахнулась в сторону. — Неважно, виноват он или нет. Важно — как. Голубев хочет, чтобы я стала такой же, как они. Чтобы давила, шантажировала, ломала. Те же методы!
Воронов молчал. Докурил, бросил окурок в лужу.
— Вы правы, — сказал он наконец. — Те же методы. И я не знаю, есть ли другой путь.
— Должен быть.
— Может быть. А может, и нет. — Он посмотрел на неё. — У вас два дня, Вера Сергеевна. Давайте их используем. Попробуем найти другой выход.
— Какой?
— Пока не знаю. Но кое-что есть. — Он понизил голос. — Помните, я говорил о человеке в прокуратуре? Он может помочь. Если мы соберём достаточно доказательств против Морозова — настоящих, документальных, — можно будет обойтись без Голубева. Возбудить дело официально.
— За два дня?
— Попробуем.
Вера смотрела на него — измождённого, небритого, с красными от недосыпа глазами. Он не обязан ей помогать. У него своя жизнь, своя боль, свои мертвецы. Но он помогал.
— Зачем вы это делаете? — спросила она. — По-настоящему. Не ради книги. Не ради брата. Зачем?
Воронов помолчал. Потом сказал тихо, почти шёпотом:
— Потому что я устал молчать. Устал притворяться, что всё в порядке. Что можно жить дальше, как будто ничего не было. Миллионы людей погибли — а мы ходим по улицам, едим пельмени, читаем газеты. Как будто так и надо.
Посмотрел ей в глаза:
— Я хочу, чтобы хоть что-то изменилось. Хоть что-нибудь. И если для этого нужно помочь вам — я помогу. Не потому, что вы красивая. Не потому, что мне вас жалко. А потому, что это правильно.
К горлу подступил комок.
— Спасибо, — сказала Вера. — Алексей.
Он слегка улыбнулся:
— Пока не за что. Пойдёмте. Нужно найти Лиду. Поторопиться.
Они шли по Якиманке — мимо магазинов и пивных ларьков, мимо афишных тумб с киноплакатами, мимо старух на скамейках. Солнце светило по-весеннему, лужи высыхали на глазах.
Вера думала о матери. О Морозове. О Голубеве.
Два дня. Сорок восемь часов. Успеют ли?
И тут она увидела его.
Семён Андреевич стоял на углу — через дорогу, напротив. В своём неизменном тёмном пальто и шляпе. Смотрел на неё.
Их взгляды встретились.
Морозов не отвёл глаз. Не попытался уйти. Просто стоял — словно ждал.
— Алексей, — прошептала Вера. — Там…
Воронов проследил за её взглядом. Напрягся.
— Вижу. Не подходите.
— Но…
— Не сейчас. Может быть ловушка.
Морозов медленно поднял руку — словно во сне. Поманил к себе.
Вера стояла неподвижно. Сердце колотилось так, что казалось — слышно на всю улицу.
Морозов опустил руку. Повернулся. И пошёл прочь — не оглядываясь, ссутулившись, шаркающей стариковской походкой.
Через минуту скрылся за углом.
— Он знает, — сказала Вера. — Знает, что я здесь. Что я была у Голубева.
— Похоже.
— Следил за нами?
— Или сообщили. У Голубева могут быть свои люди. Или у Морозова — свои. — Воронов нахмурился. — Это меняет дело.
— Как?
— Морозов теперь знает, что мы с Голубевым заодно. Будет готовиться. Прятать следы. Может, уже прячет.
— Тогда надо торопиться.
— Да. — Воронов взял её за руку. — Пойдёмте. Быстро.
Они почти бежали — прочь от Якиманки, прочь от того места, где стоял Морозов. В голове у Веры билась одна мысль: он знает. Всё знает. И что-то задумал.
Что?
Продолжение…
Все персонажи, события и сюжетные линии — плод художественного вымысла.
