Глава 10. Поводырь из теней
Кира сидела в темноте комнаты брата, прижимая к груди онемевшие руки. Провал был полным, оглушающим. Отчаяние, густое и черное, как мазут из лопнувших бочек, затапливало сознание. Она потеряла все козыри. Пиджак забрал тетрадь, забрал карту, и теперь ничто не мешало ему закончить свою «естественную убыль» населения.
Нужно было убираться из дома. Бежать, прятаться в тайге, попытаться выйти к трассе своими силами. Но сначала нужно было разбудить отца.
Девочка заставила себя встать. Колени подогнулись, но она оперлась о стену и тяжело побрела обратно в горницу.
В печи тлели последние, темно-красные угли, отбрасывая на дощатый пол слабый кровавый отсвет.
Кира подошла к лежанке Якова и замерла.
Медвежья шкура была отброшена в сторону. Пустая кружка, стоявшая на табурете, валялась на боку.
Якова не было.
Сердце Киры, только начавшее успокаиваться после обморожения, забилось с болезненной, рваной частотой. Она метнулась к вешалке у входной двери. Старый тулуп висел на месте. Валенки стояли у порога. Но тонкая куртка, которую отец обычно надевал под тулуп, исчезла. Входная дверь была приоткрыта, и в щель задувал острый, колючий снег.
«Нет. Только не это».
Кира выскочила на крыльцо. Ветер снова начал усиливаться, предвещая вторую волну бури. На свежем снегу, перечеркивая глубокие, уверенные отпечатки ботинок Артура, тянулась неровная, спотыкающаяся цепочка следов. Яков ушел в одних шерстяных носках и легкой куртке.
Она вспомнила его безумные глаза прошлым утром. Деменция, помноженная на фосфорорганику. Он не бежал от страха. Он за кем-то шел.
Ее отец находился в состоянии глубокого сумеречного помрачения. Для него мир сейчас был населен абсолютно реальными, осязаемыми фигурами, которые не отбрасывали теней и не оставляли следов на снегу. Возможно, он снова увидел Дениса. Возможно, свою покойную жену. Галлюцинации выманили его из теплого дома прямо в ледяную пасть тайги.
Кира не раздумывала. Она влетела обратно в сени, схватила отцовские валенки, запасные рукавицы и теплый плед. Засунув все это в старый брезентовый рюкзак, она закинула его за спину. Застегнув свою куртку под самое горло, девочка выбежала во двор и встала на след.
Следы вели за амбар, в сторону леса.
Двигаться по следу ночью, не имея возможности слышать хруст веток или стоны замерзающего человека, было похоже на движение по минному полю с завязанными глазами. Кира включила фонарик. Узкий желтый луч выхватывал из темноты лишь кружащиеся хлопья снега и вмятины от отцовских ног.
Яков шел неровно. Его шатало. Временами он падал — на снегу оставались глубокие, смазанные борозды от его коленей и рук. В одном месте Кира увидела, как он долго стоял на месте, переминаясь с ноги на ногу. Вокруг этого места снег был утоптан так, будто он с кем-то разговаривал или пытался кого-то обнять.
Токсины убивали его мозг, а мороз методично добивал тело.
Лес сомкнулся над ней, отрезая тусклый свет луны. Темнота стала физически плотной. Кира знала эту часть тайги хуже, чем Денис, но сейчас ей руководил чистый инстинкт. Она шла по глубокому снегу, чувствуя, как ветки царапают лицо.
Вибрация.
Она остановилась, прижав ладонь к стволу ближайшей огромной сосны. Дерево мелко дрожало. Ветер на вершине горы снова начал попадать в вентиляционные шахты. Инфразвуковая воронка оживала.
Гул был еще слабым, но Кира уже чувствовала нарастающую дурноту и давление в висках. Для нее это было просто неприятно. Но для Якова, чьи нервы и так были на пределе, начало инфразвуковой бомбардировки могло стать фатальным. Резонанс глазных яблок превратит его «мирных» призраков-родственников в агрессивных, расплывающихся демонов. Он перестанет идти за ними и начнет от них бежать. Бежать вслепую, ломая ноги в буреломе.
Нужно было торопиться.
Она перешла на бег, насколько это было возможно в глубоком снегу. Фонарик судорожно дергался в ее руке.
Следы Якова резко свернули с относительно чистой просеки в густой ельник. Здесь снег был мельче, защищенный кронами деревьев, но путь преграждали поваленные стволы. Кира перелезала через них, сдирая кожу на руках.
Внезапно луч фонаря выхватил впереди темное пятно.
Кира рванулась вперед, падая на колени. Это был Яков. Он лежал на боку, забившись под вывороченные корни упавшей ели. Старик свернулся в позу эмбриона. Его легкая куртка была расстегнута настежь и наполовину стянута с одного плеча — парадоксальное раздевание уже началось, отравленный мозг подавал ложные сигналы о невыносимой жаре, заставляя замерзающее тело инстинктивно избавляться от одежды.
Девочка отбросила фонарик в снег, скинула рюкзак и схватила отца за плечи. Его тело было жестким, как доска. Крупная дрожь сотрясала его так сильно, что Кира чувствовала ее всем телом.
Она перевернула его на спину. Лицо Якова было бледным, с синеватыми пятнами на скулах и губах. Глаза были открыты, но они не смотрели на дочь. Зрачки, суженные до размера булавочной головки, лихорадочно метались из стороны в сторону, отслеживая невидимое для Киры движение в темноте леса.
Он беззвучно кричал. Его губы складывались в слова мольбы, пальцы скребли по мерзлой земле, пытаясь зарыться глубже, спрятаться от того, что рождал его отравленный мозг, усиленный низкочастотной вибрацией инфразвука.
Кира достала из рюкзака плед и попыталась укутать старика, но он вдруг с неожиданной для его состояния силой ударил ее по рукам. Для него она тоже была частью кошмара. Очередным демоном, пришедшим из темноты.
Он оттолкнул ее и попытался отползти глубже под корни.
Кира закусила губу. У нее не было голоса, чтобы успокоить его. Она не могла сказать ему «Папа, это я, все хорошо». Слова были бесполезны. В их мире осталась только физика.
Она навалилась на него всем своим весом, прижимая его руки к груди. Яков хрипел, вырывался, бил ее локтями, но девочка держала мертвой хваткой. Это была страшная, немая борьба на дне заснеженного оврага. Она боролась не с отцом, она боролась с токсинами, пожирающими его разум.
Кира прижала свое лицо к его лицу, заставляя его сфокусировать взгляд на ней. Она дышала ему в щеку, передавая тепло. Одной рукой она стянула с себя рукавицу и начала растирать его ледяные пальцы, применяя жесткий, почти болевой массаж. Боль — отличный якорь для уплывающего сознания.
Постепенно физическое ощущение боли пробилось сквозь стену галлюцинаций. Глаза Якова перестали безумно метаться. Зрачки с трудом, но сфокусировались на лице дочери. Он узнал ее. Тело старика обмякло, он перестал сопротивляться.
Кира быстро натянула на его закоченевшие ноги принесенные валенки, сунула его руки в сухие рукавицы, наглухо застегнула его куртку и плотно укутала пледом.
Тащить его обратно в деревню было невозможно — во-первых, это было слишком далеко, а во-вторых, там их ждал Пиджак. Утром Артур обязательно проверит дом, чтобы убедиться, что они оба мертвы. И если они вернутся, он просто закончит начатое.
В километре отсюда, на краю промзоны, находилась старая заимка — охотничий сруб, которым пользовался Денис. Там была железная буржуйка и дрова. Это было единственное место, где они могли пережить ночь и где Артур не стал бы их искать до утра.
Закинуть тяжелую руку взрослого мужчины себе на плечо и просто пойти по сугробам было физически невозможно. У Киры, истощенной и обмороженной, не было на это сил. Она вцепилась в воротник его куртки и заставила встать на четвереньки.
— Ползи! — беззвучно кричали ее губы.
Она тянула его волоком за шиворот, когда он падал лицом в снег, била по щекам, заставляя переставлять непослушные ноги, подпирала своим хрупким плечом, когда он пытался подняться в полный рост и тут же заваливался набок. Каждый метр давался ценой неимоверных усилий, они то и дело валились в сугробы, задыхаясь от ледяной крошки и собственного бессилия.
Вибрация земли под ногами стала отчетливее. Шторм разгонялся, и гул ржавых труб гнал Якова вперед лучше любых уговоров — инстинкт выживания подсказывал старику бежать от нарастающего невидимого ужаса.
Падая и поднимаясь, старик, потерявший рассудок в мире пугающих звуков и теней, и девочка, живущая в мире абсолютной тишины, пробивались сквозь темноту таежного лабиринта. Начинался их путь в эпицентр угрозы. Впереди их ждала промзона.
