В субботу Марина спустилась в подвал.
Не потому что решилась — а потому что Соня нарисовала его, не видев, потому что Полина сказала «не отдавай», потому что Рябов нашёл черту в домовой книге, а Тамара нашла способ предать — и всё это вместе сложилось в одну мысль, простую, как строчка в балансе: надо спуститься.
Ключ от подвальной двери висел на гвозде в подъезде — между почтовыми ящиками и щитком. Висел открыто, как вещь, которую никто не крадёт, потому что никому не нужна. Марина сняла его, повертела — тяжёлый, с зазубринами, из тех ключей, которые делали на заводах, а не в палатках у метро.
Подвальная дверь — под лестницей, за облезлой батареей, низкая, с навесным замком. Марина открыла замок, потянула дверь. Петли заскрипели — длинно, с подвыванием, как кот, которого разбудили.
Ступеньки — кирпичные, стёртые посередине, влажные. Марина достала телефон, включила фонарик. Луч метнулся по стенам — кирпич, трубы, паутина. Запах — земля, сырость, что-то железное, ржавое.
Она спускалась и считала ступени. Профессиональная привычка — считать. Семь ступеней, площадка, поворот направо, ещё четыре. Итого одиннадцать. Потолок — низкий, сводчатый, Марина шла чуть пригнувшись, хотя ростом была невысокая. Пол — утоптанная земля, кое-где залитая цементом, неровно, пятнами, как будто заливали в разное время и разные люди.
Подвал разделён кирпичными стенами на отсеки — по числу квартир. Каждый отсек с дверью, но двери давно сгнили, остались проёмы. Марина прошла первый — пустой, только трубы и счётчик. Второй — тоже пустой, ржавая бочка в углу, доска, банки. Третий — их.
Она вошла и остановилась.
Рисунок Сони был точным.
Не похожим — точным. Стены — кирпичная кладка, тёмная, потемневшая от времени и сырости. Потолок низкий, сводчатый. Свет — от единственного окошка под потолком, узкого, забитого фанерой, но фанера прогнила, и через дыру сочился ноябрьский свет — тусклый, серый. Тот самый луч, который Соня нарисовала.
И в дальнем углу — ниша.
Марина подошла. Посветила фонариком.
Ниша была заложена кирпичом. Не так, как остальные стены, — не той же кладкой, не в тон, не в ряд. Кирпичи были другие — красные, крупнее, положены грубо, раствор выдавлен между ними толстыми неровными швами. Как будто кто-то торопился. Как будто кладку делал не каменщик, а человек, который знал, как держать мастерок, но которому было некогда.
Марина провела ладонью по поверхности. Раствор крошился. Кирпич — холодный, влажный. Она постучала костяшками пальцев — глухо. Постучала рядом, по стене, — звонче. Постучала снова по нише — глухо.
Пустота за кирпичом. Или не пустота — что-то.
Она стояла перед этой кладкой и думала: что делать? Ломать? Чем? Руками? Монтировкой, если бы была монтировка? И что за ней — трубы, земля, старый хлам? Или то, о чём она боится думать?
Марина отступила. Посветила фонариком по сторонам — больше ничего. Трубы, паутина, тишина. И запах — сырости, земли, и ещё чего-то, слабого, сладковатого, — может, плесень, может, гнилое дерево.
Она поднялась наверх. Закрыла замок. Повесила ключ.
Руки не дрожали. Бухгалтерские руки.
Но колени — колени были другого мнения.
***
Рябову она позвонила из квартиры, с кухни, закрыв дверь. Соня была в комнате — уроки, наушники.
— Алексей Семёнович, я спустилась в подвал.
Пауза.
— И?
— Там ниша. В дальнем углу нашего отсека. Заложена кирпичом. Не заводская кладка — самодельная. Грубая. Раствор крошится. Если постучать — пустота.
Рябов молчал. Марина слышала, как он дышит — ровно, как учитель перед тем, как объяснить задачу, которую не хочет объяснять.
— Вы туда не лезьте, — сказал он наконец. — Это может быть что угодно. Заложенная вентиляция. Старый дымоход. Ниша для хранения — так раньше делали, хранили картошку, бочки.
— Может быть. А может быть нет.
— Марина, если вы начнёте ломать стену — это порча общего имущества. Подвал — общедомовая территория. Даже если вы найдёте… что-то… вас спросят: а на каком основании ломали?
— И что вы предлагаете?
— Обратиться в управляющую компанию. Или в администрацию. Написать заявление — мол, обнаружена несанкционированная кладка в подвале, просим обследовать.
— И что они сделают?
Рябов снова замолчал. Марина знала ответ — знала до того, как спросила. Ничего. Ничего они не сделают. Заявление примут, положат в стопку, может быть, пришлют инженера через месяц, инженер посмотрит, скажет «кладка старая, не аварийная», и всё. Никто не будет вскрывать стену в подвале старого дома из-за того, что жительница второго этажа «подозревает».
— Я понимаю, — сказала Марина.
— Подождите. Не делайте ничего. Дайте мне ещё несколько дней. Я нашёл кое-что в архиве домкома — протоколы заседаний жилтоварищества. Там есть Степан. И есть один документ, который… В общем, не по телефону. Можете завтра подойти?
— Завтра воскресенье. Музей открыт?
— Для вас — открыт.
***
В воскресенье Марина пришла к десяти. Рябов уже ждал — дверь не заперта, колокольчик, запах лака, те же бумаги на столе. Только папка стала ещё толще.
Он налил чай из термоса — молча, привычно, как будто они делали это каждый день, — и выложил на стол три листка.
— Я ездил во Владимир в пятницу. Областной архив. Фонд райисполкома, документы жилтоварищества дома Ширяевых. Сохранились не все — но кое-что есть.
Первый листок — ксерокопия протокола. Рукописный, с печатью, дата — март 1925 года. Заголовок: «Протокол собрания жильцов дома бывш. Ширяевых. Вопрос о распределении жилой площади».
Рябов ткнул карандашом.
— Вот. Пункт третий. «Тов. Кузьмину С. Ф., активисту домового комитета, выделить дополнительную комнату (12 кв. арш.) в квартире № 3, второй этаж, в связи с общественной деятельностью и стеснённостью жилищных условий.» Подпись — председатель домкома, два свидетеля. Всё по правилам того времени: активисту полагалось больше площади. — Рябов посмотрел на Марину. — Март двадцать пятого, Марина. Полина ещё числится в домовой книге. А Степан уже получает дополнительную комнату. Зачем?
— Может, семья выросла. Может, ждали ребёнка.
— Может. А может, нет. Смотрите дальше.
Второй листок — заметка из газеты «Вязниковский рабочий», 12 мая 1925 года. Мелкий шрифт, пожелтевшая бумага, заголовок: «Новая жизнь в старых стенах». Короткая заметка о том, как жилтоварищество дома Ширяевых провело субботник. Список участников: Кузьмин С. Ф. — первый в списке.
— Степан — активист, — сказал Рябов. — Член домкома. Организатор субботников. Это важно: в двадцатые годы домком — это власть. Маленькая, локальная, но власть. Домком решал, кому жить, кого уплотнить, кого выселить. Председатель домкома и его люди — хозяева дома. — Он снял очки. — И если жена активиста вдруг исчезает — кто будет задавать вопросы? Домком? Сам себе?
Третий листок — другой почерк, чернила синие, бланк: «Выписка из книги регистрации актов гражданского состояния».
— Запись от восемнадцатого мая тысяча девятьсот двадцать шестого года. Брак: Кузьмин Степан Фёдорович и Воронова Анастасия Ивановна. Свидетели — два члена домкома. Те же, что подписали протокол о выделении комнаты.
Марина молчала. Рябов ждал.
— Алексей Семёнович, что вы хотите мне сказать?
Рябов положил очки на стол. Посмотрел на Марину — прямо, как смотрят люди, которые долго думали и решились.
— Я хочу вам сказать то, что мать моя сказала один раз в жизни и больше никогда не повторяла. Девчонку сгубили. А я добавлю от себя: я думаю, Степан знал, куда делась его первая жена. Потому что в марте он получает комнату, в мае Полина исчезает, ещё через год он женится. И свидетели на свадьбе — те же люди, что подписали ему комнату. Это не совпадение, Марина. Это система.
— Вы думаете, он её…
— Я не знаю. Я не следователь и не прокурор. Я учитель истории на пенсии. Но я знаю, как работало двадцатые годы. Человек с властью мог сделать многое — и никто бы не спросил. Особенно если этот человек раздавал комнаты, организовывал субботники и сидел в президиуме на собраниях. — Рябов помолчал. — И я знаю, что в подвале вашего дома есть ниша, заложенная чужим кирпичом. И ваша дочь, которая никогда не была в этом подвале, нарисовала его — с точностью до трещины.
Марина сидела и думала. Бухгалтерский мозг работал — выстраивал факты в столбик, сверял, искал ошибку. Полина — зарегистрирована. Полина — вычеркнута. Степан — активист. Степан — получил комнату. Степан — женился. Свидетели — одни и те же. Ниша — заложена. Рисунок — совпал.
Если это баланс — он сводится. Сводится страшно, но сводится.
— Что делать? — спросила она.
— Ждать, — сказал Рябов. — Я знаю, вам это не нравится. Но ломать стену нельзя — вас привлекут. Писать заявление — бесполезно, никто не вскроет. Идти в полицию — с чем? С домовой книгой и детским рисунком? Нужно что-то ещё. Мне нужно время.
— Сколько?
— Не знаю. Может, неделю. Может, две. Я попробую найти свидетельство о рождении ребёнка Степана — если дочь Анастасии родилась, скажем, в двадцать седьмом году, это подтвердит, что Анастасия появилась не раньше двадцать шестого. А если Полина к тому времени уже исчезла… — Он не договорил. Сложил листки, убрал в папку, завязал тесёмки. — Марина, вы понимаете, что даже если мы найдём всё, что нужно, — это история столетней давности. Степан давно не существует. Никого не посадят, не осудят. Это не про справедливость.
— А про что?
Рябов посмотрел на неё. И в этом взгляде — учительском, терпеливом, усталом — Марина увидела то, чего раньше не видела: не любопытство краеведа, а что-то личное. Старое. Больное.
— Про то, чтобы назвать вещи своими именами, — сказал он. — Мать всю жизнь молчала. Бабушка ваша молчала. Соседи молчали. Сто лет — и все молчали. А Полина — нет. Полина стучит, зовёт, рисует чужими руками. Потому что молчание — это не тишина. Молчание — это когда тебя замуровали, и все сделали вид, что ничего не было.
Марина встала. Надела пальто. На пороге обернулась.
— Алексей Семёнович, спасибо. За всё.
— Не благодарите. Я делаю это не для вас.
— Для матери?
— Для себя. Мать умерла с этим. Я не хочу.
Колокольчик. Дверь. Улица — ноябрьская, пустая, ветер несёт листья по асфальту. Марина шла домой и думала: система. Степан, домком, комната, свидетели. Одна черта в домовой книге — и человека нет. И все молчали, потому что молчание — это удобно, молчание — это безопасно, молчание — это когда не надо отвечать на вопросы, которые никто не задаёт.
Бабушка молчала. Зинаида молчала. Мать Рябова молчала.
А Полина — нет.
***
Дома Соня сидела на кухне. Без наушников, без телефона. Просто сидела — руки на столе, взгляд в окно. Марина сняла пальто, повесила, прошла к ней.
— Ты в порядке?
— Мам, она молчит.
— Полина?
— Да. С вечера молчит. Ни голоса, ни стука. Ничего.
— Может, это хорошо?
— Нет, мам. Это не хорошо. Это как… знаешь, когда человек долго плачет, а потом перестаёт? Не потому что стало лучше, а потому что сил нет.
Марина села рядом. Положила руку на Сонину руку — тонкую, холодную, с обгрызенными ногтями. Раньше Соня не грызла ногти. Ещё одна вещь, которую Марина заметила и не хотела замечать.
— Я была у Рябова. Он нашёл документы. Степан, муж Полины, был активистом домкома. Получил дополнительную комнату в доме — нашу комнату. Через год после того, как Полина исчезла, он женился на другой женщине. Свидетели на свадьбе — те же, что подписали ему комнату. Рябов считает, что Степан знал, что случилось с Полиной.
Соня слушала молча. Потом:
— Он её не любил, мам. Она мне… она не говорит словами, она показывает. Картинки. Ощущения. Он был другой сначала — тихий, ласковый. А потом стал другим. Когда власть получил. Она боялась его. В конце — боялась.
Марина сжала Сонину руку.
— Рябов ищет дальше. Но ломать подвал мы не можем. Пока — не можем.
— А она ждёт, мам. Она сто лет ждёт.
— Я знаю.
Они сидели на кухне. За окном — двор, тополь, скамейка. Фонарь мигнул и потух — вечер, проводка. Темнело быстро, по-ноябрьски — не сумерки, а сразу ночь, как будто кто-то выключил свет и забыл включить.
Марина думала: двадцать девятого — суд. Второе заседание. Акт обследования. Инспектор запишет: раскладушка, тазик, ребёнок плохо спит. Игорь приведёт адвоката. А она — она придёт одна, без адвоката, без денег, с историей про женщину из стены, которую муж спрятал в подвале сто лет назад.
И попробуй объясни судье, что это — не безумие. Что это — правда. Что правда бывает такая, которая не помещается ни в какой акт обследования, ни в какой протокол, ни в какую колонку дебета-кредита.
— Мам, — сказала Соня.
— Что?
— Я не пойду к папе.
— Я знаю, Сонь.
— Даже если суд скажет — не пойду. Мне четырнадцать. Меня обязаны спросить. Я скажу — нет.
Марина посмотрела на дочь. Четырнадцать лет. Худая, с кругами, с обгрызенными ногтями. Но — прямая. Не согнувшаяся. Не сломавшаяся.
— Откуда ты знаешь, что тебя обязаны спросить?
— Погуглила.
Марина — впервые за этот длинный, тяжёлый, подвальный день — почти улыбнулась.
— Статья пятьдесят семь Семейного кодекса?
— Ага. Мнение ребёнка с десяти лет обязательно для суда. А с четырнадцати — ещё обязательнее.
— «Ещё обязательнее» — это не юридический термин.
— Зато правдивый.
Марина встала. Поставила чайник. Достала хлеб, масло, сыр — последний кусок, завтра надо купить.
— Бутерброд будешь?
— Буду.
Соня ела. Медленно, без аппетита, но ела. А Марина думала: статья пятьдесят семь. Мнение ребёнка. Четырнадцать лет. Эта девочка — тощая, невыспавшаяся, со стеной вместо подушки и голосом вместо тишины — погуглила закон. Пока мать лазила в подвал и слушала краеведа, дочь читала Семейный кодекс.
Может, это и есть — не сломаться. Не красиво, не бодро, не «я сильная». А вот так: бутерброд, статья пятьдесят семь, обгрызенные ногти и «я не пойду к папе».
Очень интересно
Спасибо