Голос из стены 21

Соня пришла из школы и сказала:

— Мам, у нас новенькая. Катя. Она нормальная.

— Нормальная — это как?

— Ну… не спрашивает, почему я худая. И не лезет с советами.

Марина поставила тарелку — макароны по-флотски. Соня села, потянула к себе, начала есть. Не ковырять вилкой, не размазывать по краю — есть.

— Подруга?

— Не знаю. Может быть. Рано говорить. — Соня подцепила макаронину. — Она из Мурома, переехала в январе. Тоже новенькая. Только я — новенькая, у которой нашли в подвале, а она — просто новенькая. Ей проще.

***

Катя появилась через два дня — тонкая, рыжая, в огромных наушниках, которые не снимала даже за столом. Марина налила ей чай. Соня сидела рядом и листала что-то в телефоне — делала вид, что ей всё равно, но косилась на мать через каждые три секунды.

— Спасибо. — Катя сняла наушники.

— Катюш, ты чем увлекаешься?

Соня подняла голову.

— Мам.

Марина замолчала.

Катя ушла в семь. Соня закрыла за ней дверь и вернулась на кухню.

— Мам, не надо «чем увлекаешься». Она не на собеседовании.

— А что надо?

— Ничего. Просто чай и не трогать.

Марина кивнула. Просто чай и не трогать.

***

В пятницу Соня не пришла к шести. Марина посмотрела на часы в шесть десять и взяла телефон.

Набрала номер. Палец завис над кнопкой вызова.

Положила телефон на стол.

Шесть пятнадцать. Шесть двадцать.

Достала из холодильника курицу. Не успела оттаять — твёрдая, негнущаяся. Начала разделывать. Занятие, требующее обеих рук, и в этом была польза: руки заняты — телефон далеко.

Шесть тридцать два.

Дверь хлопнула. Соня скинула кроссовки — одна упала, вторая полетела к стене.

— Привет.

— Привет. — Марина не обернулась. — Ужин через полчаса.

— Ладно.

Соня ушла к себе. Марина стукнула ребром ладони по курице — крепче, чем требовалось.

***

В субботу Соня вышла из ванной с фиолетовыми прядями.

— Это Катя покрасила. Тоник, смоется через две недели.

Фиолетовое на Соне — худой, бледной, с острыми скулами после зимы — выглядело как флаг на руинах. Нелепо и отчаянно весело.

— Тебе идёт, — сказала Марина.

Соня моргнула.

— Серьёзно?

— Серьёзно. Хотя с твоим цветом глаз я бы выбрала синий.

— Мам, ты что, разбираешься в покраске волос?

— Нет. Но у меня есть мнение.

Соня фыркнула.

***

Тамара позвонила во вторник. Марина увидела имя на экране и не сразу ответила.

— Алло.

— Марин, привет. Это я.

— Привет, Тома.

Пауза. Тамара дышала в трубку — коротко, неровно, как дышат люди, которые репетировали речь и забыли первое слово.

— Марин, я, наверное, не должна была. Тогда. С Игорем. Я не думала, что он так это повернёт. Я думала — ну, он отец, он должен знать.

За окном воробей сел на подоконник, покрутил головой, улетел.

— Тома, ты передала моему бывшему мужу то, что я доверила тебе как подруге. Его адвокат цитировал твои слова при судье.

— Я не знала, что так будет…

— Я не держу зла. Правда. Просто по-другому уже не будет.

Тишина.

— Марин, мне можно как-то…

— Проехали, Тома. Пока.

Положила трубку.

***

В среду Зинаида Павловна позвонила в дверь — с банкой огурцов и рассадой.

— Вот, помидоры. Бычье сердце, крупные будут. У тебя же балкон на южную сторону?

— Зинаида Павловна, у меня балкон завален коробками.

— Значит, разберёшь. Рассаду на подоконник пока. — Зинаида прошла на кухню, села, как к себе домой. — Полку мне когда починишь?

— В выходные.

— Ага, «в выходные». Ты мне это два месяца говоришь. У меня уже книжки на полу стопками, я через них лазаю, как через баррикады.

— Зинаида Павловна, у меня был суд.

— Суд кончился. Полка осталась. — Зинаида посмотрела на Марину поверх очков. — Как Сонька?

— Ест. Спит. Подружку завела. Волосы покрасила.

— В какой цвет?

— Фиолетовый.

— Фиолетовый — это ничего. Моя Дашка в шестнадцать лет побрилась налысо. Я неделю не разговаривала. Потом привыкла. Потом даже понравилось — удобно, шапка не нужна.

Марина засмеялась.

— А голос? — Зинаида спросила тихо, без перехода.

— Тишина.

— Совсем?

— Совсем. С похорон.

Зинаида кивнула. Помолчала. Потом:

— Хорошо. Пусть спит спокойно. Обе пусть.

***

В выходные Марина починила Зинаиде полку, разобрала балкон и поставила рассаду на подоконник. Соня ушла к Кате — сказала, «вернусь к восьми». Вернулась в восемь двенадцать. Марина засекла, но промолчала.

Вечером села разбирать последнюю бабушкину коробку. Стояла на антресолях с сентября — всё не могла добраться. Сняла, разрезала скотч. Сверху — скатерти, вышитые крестиком, пожелтевшие, с запахом нафталина. Под скатертями — фотоальбом с бархатной обложкой, потёртой до картона. Под альбомом — стопка «Правды» за семьдесят второй год.

А на самом дне, под газетами, — тетрадка.

Обычная. Школьная, в клетку, сорок восемь листов. Обложка зелёная, истёртая. Без надписи.

Марина открыла.

Бабушкин почерк — мелкий, аккуратный, с завитушками на «д» и «у», как учили писать в тридцатые годы.

Первая строчка:

«Маринка сегодня приехала. Выросла. Похожа на мать — такая же упрямая, такая же правильная. Господи, хоть бы ей полегче было.»

Марина перевернула страницу. Ещё одна. Ещё. Тетрадка была исписана — не вся, но много. И всё — про неё.

***

Марина сидела на полу. Скатерти, фотоальбом, газеты — всё сдвинуто в сторону. Тетрадка — на коленях.

Записи шли не подряд. Между ними — пустые страницы, иногда по три-четыре. Бабушка писала, когда накатывало.

«Маринка вышла за Игоря. Парень хороший, спокойный. Только спокойные — они самые упрямые. Двое упрямых в одной квартире — это не семья, это осада. Кто первый сдастся, тот и проиграл. А в семье нельзя проигрывать — потому что тогда проигрывают оба.»

Марина перевернула несколько страниц.

«Сонечка родилась. Три двести. Маринка звонила из роддома, голос — как у пьяной: счастливая, перепуганная, и всё повторяла — бабуль, у неё твои глаза. У неё не мои глаза. У неё Игоревы. Но пусть думает.»

Дальше — через несколько лет.

«Маринка звонит каждое воскресенье. Говорит — всё хорошо. Я слышу — не всё. Но она не скажет. Она же правильная. Правильные не жалуются.»

Потом — без даты.

«Опять стучала ночью. Я поставила радио громче — Маяк, какую-то передачу про космос. Полинка не мешает, я привыкла. Но иногда думаю: а вдруг Маринке когда-нибудь достанется эта квартира? И она тоже услышит? Надо бы предупредить. А как? Скажу — решит, что бабка из ума выжила. Не скажу — сама наткнётся. И то и другое — плохо.»

Марина закрыла тетрадку. Положила рядом, на пол. Посидела.

Открыла снова.

«Решила: не скажу. Маринка и так взвинченная, после развода совсем стала нервная. Ей ещё Полинки не хватало. Авось повезёт — Маринке и не достанется квартира. Или продам. Или помру раньше, чем она переедет. А то и Полинка сама угомонится. Мало ли.»

В коридоре щёлкнул выключатель. Шаги. Соня остановилась в дверях — босая, в пижаме, щурилась от света.

— Мам, ты чего не спишь?

— Тетрадку нашла. Бабушкину.

— Какую тетрадку?

— Иди сюда.

Соня подошла, села рядом на пол. Заглянула.

— Это что, дневник?

— Вроде того. Она писала про меня.

Соня забрала, начала листать — быстро, по диагонали, выхватывая куски.

— Мам, тут про Полину. — Подняла глаза. — Бабушка её слышала. Она пишет «опять стучала».

— Да.

— И ничего тебе не сказала? Вообще?

— Вообще.

— Почему?

— Там дальше написано. Боялась, что решу — бабка из ума выжила.

Соня помолчала. Перелистнула страницу.

— Ну, ты бы и решила.

— Наверное.

— Точно бы решила. Ты же мне не верила. Полгода. Пока сама не услышала.

Марина не ответила. Соня листала дальше.

«Маринка такая правильная, всё по полочкам. А жизнь — она не по полочкам. Жизнь — она кучей, в углу, и из этой кучи надо вытаскивать что нужно, а остальное — не трогать. Маринка не умеет не трогать. Она каждую тряпочку разгладит и положит ровно. И себя разгладит. И Соньку. А люди — они мнутся. Положишь ровно — а они опять скомкаются. И слава богу.»

Соня прочитала вслух. Медленно, запинаясь на почерке.

— Мам, ты правда гладишь тряпочки?

— Ты же видела. Я полотенца складываю в три сгиба.

— Это ненормально.

— Это порядок.

— Это одно и то же.

Соня перевернула страницу. Ещё одну. Замолчала.

— Мам.

— Что?

— Прочитай сама.

Марина взяла. Последняя страница. Буквы крупнее — зрение подводило. Дата — за три недели до того, как бабушки не стало.

«Если Маринка когда-нибудь это найдёт — пусть знает: я гордилась ею. Даже когда молчала. Особенно когда молчала. Потому что молчать и гордиться — это труднее, чем говорить и ругать. Я всю жизнь молчала — и про Полинку, и про дочку, и про всё. Может, зря. А может, и нет. Не знаю. Зато Маринка выросла сильная. И Сонька вырастет. Они справятся. Даже если не скажу.»

Закрыла. Прижала к коленям.

Соня сидела рядом, плечом к плечу.

— Мам, она всё-таки сказала. Просто не тебе. Тетрадке.

— Да. — Марина провела пальцем по зелёной обложке. — Пойдём спать, Сонь.

— Пойдём.

Встали. Соня ушла к себе. Марина положила тетрадку на полку — рядом с бабушкиной фотографией.

За стеной — тишина.