Голос из стены 4

Голос приходил каждую ночь.

Не в одно время — то в час, то в три, то под самое утро. Соня просыпалась, лежала, слушала. Первые две ночи — со слезами. На третью — сухо, устало, по-деловому: «Мам, опять». На четвёртую не пришла — Марина сама поднялась и нашла её на диване, с одеялом на плечах.

— Слышишь?

— Угу. С двух. Сейчас тише. Раньше имя повторяла, а теперь просто… как будто плачет. Без слов.

Марина села рядом. Прижалась ухом к стене — холодная, гладкая, глухая. Ничего.

Они посидели так минут десять — мать и дочь, в темноте, плечом к плечу, каждая в своём мире. Марина — в мире, где стены молчат. Соня — в другом.

— Давай сходим к врачу, — сказала Марина.

— К какому врачу?

— К педиатру. Может, давление, переутомление. Организм реагирует на переезд.

Соня посмотрела на неё. В полутьме — ночник-сова, мутный оранжевый — глаза казались чёрными, без белков.

— Ты думаешь, мне это кажется.

— Я думаю, что надо проверить.

— Нормально, — повторила Соня. Слово прозвучало как диагноз.

***

Педиатр — молодая, в очках, с хвостиком — послушала, измерила давление, посмотрела горло. Всё в норме. Направила к неврологу: «Галина Ивановна, кабинет двенадцать, по средам». Выписала пустырник.

Невролог оказалась пожилая, крупная, с тихим голосом. Кабинет: кушетка, молоточек, плакат «Строение нервной системы» — пожелтевший, с загнутым углом.

Осмотр занял двадцать минут. Молоточком по коленям, проследить за пальцем, пройти по линии. Всё в норме.

— Голоса, значит. Каждую ночь?

— Да. Один. Женский.

— Слова разбираешь?

— Имя. «Настя». И плач.

— Днём слышишь?

— Нет.

— Когда засыпаешь или когда уже проснулась?

— Когда проснулась. Я не сплю.

Галина Ивановна кивнула. Повернулась к Марине.

— Мамочка, я вас успокою. Неврологический статус в норме. Рефлексы, координация, когнитивные функции — всё на месте. Направлю на ЭЭГ, во Владимир, в областную. Но по клинике ничего тревожного. Адаптация. Переезд, новый коллектив, семейная ситуация — всё даёт нагрузку. Пустырник на ночь. Режим сна. Телефон за час до сна убирать.

— Я ей говорила! — вырвалось у Марины.

Соня посмотрела на неё.

— Мам, я слышу голос не из телефона.

Галина Ивановна улыбнулась — мягко, профессионально.

— Деточка, старые дома шумят. Трубы, перекрытия, вентиляция. Через месяц привыкнешь. Если не пройдёт — приходите.

На улице Соня остановилась. Конец сентября, ветер с Клязьмы, небо серое, низкое.

— Вот и всё. Пустырник и привыкнешь.

— Она дело говорит. ЭЭГ сделаем.

— Мам, у меня не электричество в голове сбоит. У меня в стене кто-то есть.

Они шли мимо площади, мимо памятника Ленину — маленького, с облупленным постаментом, Ленин показывал рукой в сторону почты. Мимо «Магнита». Обычный город. Обычный день. Обычная мать с обычной дочерью, которая слышит голоса.

— Мам, — Соня остановилась. — Она не в моей голове. Она в стене. Кто-то зовёт Настю и не может дозваться. Каждую ночь. И я не знаю, что делать, потому что ты мне не веришь.

— Я верю, что тебе плохо.

— Мне не плохо. Мне страшно. Это разные вещи.

Марина протянула руку — Соня дёрнула плечом и пошла вперёд.

***

В четверг вечером Соня ужинала молча. Марина варила картошку, резала огурцы. За окном темнело — конец сентября, пять часов, а уже сумерки. Фонарь во дворе починили — Марина звонила в управляющую компанию три раза, и наконец прислали электрика. Тень от тополя лежала на стене дома напротив, как трещина.

Телефон Сони зазвонил. Она посмотрела на экран — и лицо стало осторожным, как у человека, который открывает дверь и не знает, кто за ней.

— Пап.

Марина замерла с тарелкой.

— Привет… Да, нормально… Ну, хожу… Нет, нормальная… Подруг пока нет, я же недавно…

Пауза. Длинная.

— Ну… Голос. Ночью. Из стены. Нет, мам не слышит. Только я.

Марина поставила тарелку и вышла в коридор. Прислонилась к стене.

Через стенку, из кухни:

— К врачу ходили, да… Сказали, адаптация…

Соня заметила мать в дверях — что-то дрогнуло в лице, вина или испуг, — быстро сказала:

— Пап, мне пора. Целую. Пока.

Положила телефон.

— Он спросил, как дела. Я рассказала.

— Я слышала.

— Ты не хотела, чтоб я ему говорила?

Марина села. Стул качнулся — короткая ножка.

— Нет. Ты можешь рассказывать папе всё, что хочешь. Просто…

Она не договорила. Просто — что? Просто теперь Игорь знает, что Соня слышит голоса. И Игорь, который подал в суд, который считает, что Марина не справляется, — теперь у него ещё один аргумент.

— Просто ничего, — сказала Марина. — Ешь картошку.

***

Игорь позвонил в десять. Соня уже легла — с пустырником, двадцать капель в полстакане воды. Пустырник пах аптекой и болотом.

Марина сидела на кухне с платёжками. Первая зарплата оказалась меньше, чем обещали, — неполный месяц, какие-то вычеты. Квартплата, продукты, Соне куртку — старая тонкая, не по погоде, — себе ботинки, старые протекали.

На экране: «Игорь».

Она вышла в коридор. Прикрыла дверь.

— Алло.

— Марин, мне Соня рассказала.

— Я знаю.

— Она говорит, что слышит голос. Женский. Каждую ночь. Ты понимаешь, что это?

— Адаптация. Мы были у невролога. Статус в норме. Направили на ЭЭГ.

— ЭЭГ — это хорошо. Но ребёнок слышит голоса. Голоса, Марин. Ты понимаешь, как это звучит?

— Это звучит как «старый дом, трубы, перекрытия».

— Это звучит как «ребёнку нужна нормальная обстановка, а не бабушкина квартира в городе, где население меньше, чем в нашем микрорайоне».

Марина сжала губы. Разжала.

— Игорь, не начинай.

— Я не начинаю. Я заканчиваю. Суд назначен, и теперь я скажу судье: мать увезла дочь в деревню, и ребёнок начал слышать голоса. Как думаешь, что судья решит?

Марина молчала.

— Я не хочу так, Марин. Правда. Но ты не оставляешь мне выбора.

— Выбор у тебя есть. Можно не звонить адвокату каждый раз, когда тебе кажется, что ты прав.

— Мне не кажется.

— Мне тоже.

Пауза. Марина слышала, как Игорь дышит — ровно, спокойно. На заднем плане — телевизор, Лена что-то говорит. Чужая жизнь.

— Я заберу Соню, — сказал Игорь. Не зло. Как говорят итоговую цифру на совещании. — Для неё так будет лучше.

— «Так будет лучше», — повторила Марина. — Ты каждый раз это говоришь. Когда уходил — «лучше». Когда квартиру делили — «лучше». Когда подал в суд — «лучше». Для кого лучше, Игорь?

— Для Сони.

— Моя дочь будет жить со мной. Суд решит.

Игорь повесил трубку.

Марина постояла в коридоре. Телефон в руке — тёплый от разговора. Засунула в карман бабушкиного халата.

Тихо открыла дверь в комнату Сони. Ночник светился — сова, оранжевая, мутная. Соня лежала на боку, лицом к двери. Глаза закрыты.

Спит?

Марина постояла. Прикрыла дверь. Ушла к себе.

Раскладушка. Одеяло. Потолок.

Она лежала и думала не про голос. Не про Полину К. Не про рисунок на полях тетрадки.

Она думала про Игоря, у которого квартира, зарплата, адвокат и жена, — а у неё раскладушка, двадцать капель пустырника и дочь, которая слышит то, чего не слышит никто.

И впервые за все эти недели Марина испугалась по-настоящему. Не голоса — голос был чужой, далёкий, его можно было списать на трубы и адаптацию.

Она испугалась того, что Игорь прав.

Что она не справляется.

Что Соню заберут.