Голос из стены 5

Первое слово Марина пропустила.

Воскресенье, начало октября. Они завтракали на кухне — яичница, хлеб, чай. За окном моросило, тополь во дворе облетел наполовину, жёлтые листья прилипли к мокрому асфальту. Соня сидела напротив, в наушниках — один вынула, другой болтался, — ковыряла вилкой яичницу и смотрела в телефон.

— Мам, а бабушка тут горницу белила?

Марина подняла голову.

— Чего белила?

— Горницу. Ну, комнату. Стены белила или нет?

— Откуда ты взяла «горницу»?

Соня моргнула. Убрала второй наушник.

— Не знаю. Слово. Подумала — и сказала. А что?

— «Горница» — это старое слово. Так говорили в деревнях. Лет сто назад. Ты его где услышала?

— Нигде. Оно само. Мам, ты опять начинаешь.

Марина не начинала. Она просто отметила — как отмечают в ведомости неожиданную цифру: не ошибка, но проверить надо. Четырнадцатилетняя девочка, которая не читала ничего длиннее сторис, произносит «горница» за завтраком. Ладно.

Второе слово было через два дня.

Соня вернулась из школы, бросила рюкзак в коридоре, прошла в комнату и сказала — не Марине, а куда-то в пространство:

— Печурку бы затопить. Холодно.

Марина стояла в коридоре с тряпкой — мыла пол.

— Чего затопить?

— Печку. Печурку. Ну, что-нибудь тёплое. Батареи чуть живые.

— Печурку, — повторила Марина.

— Мам, ну печку! Что ты пристала? Холодно в квартире. Топят через раз.

Батареи и правда еле грели — октябрь, начало отопительного сезона, старые чугунные трубы ещё не прогрелись. Марина ходила в двух свитерах. Соня — в толстовке поверх футболки. Печурка — слово странное, но ведь ребёнок мог подцепить где угодно. Песня «Бьётся в тесной печурке огонь» — её в школе на музыке проходят, скорее всего. Или в интернете наткнулась.

Третье слово — в пятницу.

Марина жарила котлеты, Соня сидела на табуретке и читала — не в телефоне, а книгу, нашла на бабушкиной полке: Агата Кристи, «Десять негритят», обложка жёлтая, страницы пожелтели тоже. Марина обрадовалась — хоть что-то читает.

— Мам, мне ситчик нужен.

— Какой ситчик?

— На платье. Ситчик, цветастый, в мелкий такой… — Соня замолчала. Посмотрела на Марину. Книжка соскользнула с коленей. — Подожди. Что я сказала?

— Ты сказала «ситчик на платье».

— Нет. Зачем мне ситчик? Я не шью.

— Ты сказала.

Соня сидела на табуретке и смотрела на свои руки. Руки лежали на коленях — обычные, подростковые, с обкусанными ногтями, с чернильным пятном на указательном пальце.

— Мам, я не хотела это говорить. Оно само вылезло. Как будто кто-то… Ну, как будто я подумала чужую мысль. Не мою. Чью-то.

Марина выключила плиту. Котлеты дожаривались на остаточном жаре, масло потрескивало — и на кухне, вместе с запахом мяса и подсолнечного масла, повисло что-то третье, невидимое, для чего слов не было, как и для выражения в глазах нарисованной женщины.

— Сядь, — сказала Марина. — Расскажи мне всё.

— Нечего рассказывать. Слова. Чужие. Они приходят, и я их говорю, а потом не помню, откуда. «Горница», «печурка», «ситчик». Я не знаю этих слов, мам. Мне их никто не говорил.

— Может, в школе…

— В школе у нас алгебра, физика и «Капитанская дочка». Там нет ситчика.

— Может, голос…

— Она не говорит мне этих слов. Она зовёт Настю. А слова — они просто… появляются. Внутри. Как будто я вспоминаю то, чего не знала.

Марина сняла сковородку с плиты. Руки не дрожали — бухгалтерские руки, привыкшие к порядку. Положила котлеты на тарелку, промокнула салфеткой.

— Ешь, — сказала она.

Соня ела. Марина смотрела, как дочь жуёт, запивает чаем, вытирает рот рукавом (салфетку — мимо), — и думала, что ей нужно кому-то позвонить. Кому-то, кто скажет: «Это нормально. Это пройдёт. Это бывает».

Подруг в этом городе у Марины не было. Подруга была одна, и та — во Владимире.

***

Тамара ответила на третий гудок.

— Марин! Ну наконец. Я тебе звонила в среду — не берёшь. Чего молчишь?

— Работаю. Тома, мне поговорить надо.

— Давай.

Марина закрыла дверь кухни. Соня в комнате — телефон, наушники, своя жизнь. Марина села на табуретку, поставила локти на стол, прижала телефон к уху.

— Соня странные вещи говорит.

— Какие странные?

— Слова. Старые, которых она знать не может. «Горница», «печурка», «ситчик». Произносит — и сама не понимает, откуда. Говорит, что мысли чужие. Что они приходят сами.

Пауза. Марина слышала, как Тамара наливает чай — звякнула ложка, зашумел кран.

— Марин, ну ты сама подумай. «Горница» — это из Пушкина, из школьной программы. «Печурка» — песня. «Ситчик» — бабушки так говорят, Соня же у бабушки выросла наполовину. Это не чужие мысли. Это нахваталась.

— Она говорит, что не нахваталась.

— Марин, ей четырнадцать. Она и не помнит, откуда что. В этом возрасте мозг — губка. Впитывает из песен, из фильмов, из разговоров бабушек на лавочке. А потом выдаёт — и сам не знает, откуда. У Ленки дочь в двенадцать лет стала разговаривать с «ангелом-хранителем». Через месяц прошло. Оказалось — начиталась в интернете про контактёров.

— Это не интернет, Тома.

— А что?

— Я не знаю. Она ещё голоса слышит. Каждую ночь. Женский, из стены. Зовёт кого-то.

Тамара замолчала. Ложка перестала звякать.

— Вы к врачу ходили?

— К педиатру и неврологу. Оба сказали — адаптация. Пустырник.

— Ну вот. Адаптация. Марин, переезд, развод, новая школа — ребёнок в стрессе. Она подсознательно ищет объяснение, почему ей плохо. И находит — голос в стене. Это психика так работает. Найди ей нормального психолога. Не невролога, а психолога. Детского.

— Где я найду детского психолога в Вязниках?

— Онлайн. Сейчас всё онлайн. Я тебе скину контакт, у Ленки была хорошая девочка, из Москвы, по видеосвязи работает.

— Тома…

— И ещё, Марин, — голос Тамары стал другим, ниже, серьёзнее, — ты Игорю про это не рассказывай. Ни слова. Он тебя размажет в суде. «Ребёнок слышит голоса, произносит непонятные слова» — ты представляешь, как это звучит для судьи?

— Соня ему уже рассказала.

— Что?!

— Он позвонил, она ответила, он спросил — она рассказала. Она имеет право.

— Имеет. Но теперь у него козырь, и ты это понимаешь. Марин, послушай меня. Прекрати это всё. Голоса, стены, старые слова — прекрати. Сходи к психологу, получи заключение, покажи суду: вот, работаем с проблемой, вот специалист, вот динамика. Это единственное, что судью убедит. А не «она слышит голос Полины из стены».

— Я не говорила «Полины».

— Неважно. Ты поняла, о чём я.

Марина поняла.

Она повесила трубку и посидела на кухне. За окном — фонарь, двор, темнота. Октябрь. Месяц в новом городе. Месяц чужих стен, чужих слов, чужих ночных голосов.

Тамара права. Наверное. Тамара всегда права — разумная, спокойная, с ответом на всё. «Горница» — из Пушкина. «Печурка» — из песни. Голос — стресс. Психолог — онлайн. Судья — заключение. Всё по полочкам. Как в бухгалтерии: дебет — кредит, сошлось.

А если не сошлось?

***

Марина легла в одиннадцать. Соня спала — или делала вид. Ночник-сова. Дверь открыта. Пустырник на тумбочке — тёмный пузырёк с белой аптечной этикеткой.

Раскладушка, одеяло, потолок. Трещина. Тишина.

Марина закрыла глаза.

И открыла их в 2:14.

Не от голоса. Не от Сони. Не от крана.

Стук.

Три толчка. Глухих, ровных, размеренных — как стучат в дверь, когда хотят, чтобы открыли. Только стучали не в дверь. Стучали в стену. В ту самую стену, за которой — комната Сони. Или нет, не за стеной — внутри стены. Как будто кто-то стоит в кирпичной кладке, в полуметре штукатурки и камня, и бьёт кулаком изнутри.

Раз. Два. Три.

И тишина.

Марина лежала. Не двигалась. Раскладушка не скрипнула, одеяло не шелохнулось. Она лежала и слушала — всем телом, как будто тело стало ухом.

Тишина. Кран. Трубы.

Она ждала.

Минута. Две. Пять.

Ничего.

Марина выдохнула. Трубы. Воздушная пробка. Отопление включили недавно, система старая, чугунные батареи стучат, когда прогреваются. Это нормально. Это физика.

Она перевернулась на бок.

И тогда стукнуло снова.

Раз. Два. Три.

Те же три толчка. Тот же ритм. Та же стена. Не батарея — батарея стучит неровно, дробно, как горох. Это было ровно. Как будто человек. Как будто кто-то точно знал, сколько раз надо стукнуть, и стукнул три раза — не два и не четыре, а именно три.

Марина села на раскладушке. Брезент провис. Ноги на полу — холодные доски, щели между паркетинами. Она сидела и смотрела на стену.

Стена. Обои в мелкий цветочек. Плинтус. Розетка с потемневшей пластмассой. Ничего.

Она подошла. Встала вплотную. Прижала ладонь — как тогда, в комнате Сони. Холодная. Твёрдая. Кирпич, штукатурка, обои.

И под ладонью — она это почувствовала, не услышала, а почувствовала, кожей, костями — что-то дрогнуло. Едва. Как будто с той стороны стены кто-то тоже приложил ладонь.

Марина отдёрнула руку.

Постояла.

Пошла в комнату Сони. Дверь открыта, ночник, сова. Соня спала — по-настоящему, на этот раз по-настоящему: рот приоткрыт, рука свесилась с дивана, дыхание ровное.

Марина вернулась к себе. Легла. Натянула одеяло.

Стук не повторился.

Она пролежала до утра. Не уснула. Смотрела в потолок, на трещину, которая в темноте была не видна, но Марина знала, что она там, — от окна до люстры, ветвящаяся, живущая своей трещинной жизнью в доме, которому сто лет и в котором, похоже, жила не только Марина.

Утром она встала, умылась, поставила чайник. Руки не дрожали. Бухгалтерские руки.

Но внутри — там, где не видно, где ведомостями не закроешь, — что-то сдвинулось. Не сломалось, нет. Сдвинулось. Как мебель, которую кто-то передвинул на сантиметр — вроде бы стоит на месте, а ходишь и задеваешь бедром угол, которого вчера не было.