Глава 10. Новый год
Тридцать первое декабря выдалось морозным — минус двадцать пять, ветер с Волги обжигал лицо. Люди спешили по домам, тащили ёлки, сумки с продуктами, шампанское в авоськах. Город готовился к празднику.
Костя стоял у гаража Генки, переминаясь с ноги на ногу. Ждал.
Идея была Славкина — встретиться втроём, как раньше. «В последний раз, — сказал он по телефону. — Через две недели я улетаю. Давай хоть нормально попрощаемся».
Костя согласился. Генка — тоже, хотя и неохотно. «Ладно, — буркнул он. — Приезжайте. Только ненадолго».
Славка появился первым — в старой дублёнке, с пакетом, из которого торчало горлышко бутылки.
— Шампанское, — сказал он, заметив взгляд Кости. — Советское. Полусладкое. Как в детстве.
— В детстве мы пили лимонад.
— Ну, почти как в детстве.
Гараж открылся с лязгом — Генка возился с замком изнутри. Впустил их, закрыл за собой.
Внутри было теплее, чем снаружи, — работала буржуйка, дававшая сухой жар. Пахло маслом, дымом и почему-то мандаринами. Генка расчистил место — отодвинул ящики, поставил три табуретки, на перевёрнутой бочке разложил закуску: колбасу, хлеб, солёные огурцы.
— Бедняга, — усмехнулся Славка.
— Зато честно, — отозвался Генка.
Они сели. Генка достал водку — «Столичную», ту самую, которую пили в первый вечер «Каскада». Славка поставил шампанское. Костя принёс мандарины — целый килограмм, в сетке.
— Ну, — сказал Генка, разливая водку. — За старый год. Пусть уходит.
— Пусть уходит, — повторил Славка.
Выпили. Закусили огурцами.
— А помнишь, — начал Славка, — как мы в восьмом классе Новый год встречали? У тебя дома, Генка?
— Когда мать уехала к тёте?
— Ага. Мы тогда весь вечер «Иронию судьбы» смотрели. По чёрно-белому телевизору. И водку попробовали — впервые в жизни.
— Меня потом всю ночь рвало, — сказал Костя.
— А меня нет, — ухмыльнулся Генка. — Я и тогда был крепким.
— Ты и тогда понтовался.
Они засмеялись — все трое, одновременно. Как раньше. Как будто и не было этих двух лет — салона, Громыча, крови, денег.
— Я кое-что привёз, — сказал Генка, поднимаясь. — Погодите.
Он порылся в углу и вытащил старый видеомагнитофон — не «Электронику», а что-то совсем древнее, с облупившимся корпусом. Рядом стоял маленький телевизор «Юность».
— Ещё работает, — сказал он, подключая провода. — И кассета есть. Угадайте какая.
Он вставил кассету. На экране — помехи, потом титры. Музыка, знакомая до дрожи.
«Пираты XX века».
— Ёлки-палки, — выдохнул Славка. — Это же…
— Помнишь? — Генка сел обратно. — Мы её в восьмом классе смотрели. В кинотеатре «Россия», на дневном сеансе. Ты ещё попкорном подавился на сцене с вертолётом.
— Помню, — сказал Костя.
Они молча уставились в экран.
Костя увидел не фильм. Он увидел себя, тринадцатилетнего, в тёмном зале кинотеатра. Рядом — Генка и Славка, такие же пацаны. Впереди — вся жизнь. Никаких салонов, никаких бандитов, никаких выборов.
— Налей ещё, — сказал Славка.
Генька налил. Выпили.
***
К полуночи бутылка опустела. Открыли шампанское — пробка выстрелила в потолок, Славка едва успел подставить стакан.
— За Новый год, — сказал он. — Пусть будет лучше.
— Пусть, — согласился Генка.
Выпили. На экране пошли титры — фильм закончился.
— Ну что, — Генка потянулся. — По домам? Мне ещё к Громычу заехать, поздравить.
Славка взглянул на Костю. Потом — на Генку.
— Подожди, — сказал он. — Есть разговор.
— Какой ещё разговор?
— Важный.
Генка сел обратно. Скрестил руки на груди.
— Ну, давай.
Славка помедлил. Собравшись с мыслями.
— Костя, — сказал он наконец. — Поехали со мной.
Костя замер.
— Что?
— В Америку. Вместе. — Славка говорил быстро, словно боялся, что его перебьют. — У меня есть деньги — на два билета хватит. Виза твоя — я договорюсь, у меня появились связи. Лену потом заберёшь, по программе воссоединения семьи. Это реально, я узнавал.
Костя не знал, что сказать. Славка — горящие глаза, руки дрожат.
— Славка, я…
— Подожди. Дослушай. — Славка наклонился вперёд. — Я понимаю, тебе страшно. Мне тоже страшно. Но здесь — тупик. Ты сам знаешь. Громыч, деньги, всё это… Это не жизнь, Костя. Это — выживание. А там — шанс. Настоящий.
— Красиво поёшь, — сказал Генка. Голос холодный.
— Я к тебе не обращаюсь.
— А зря. — Генка поднялся. — Может, и мне предложишь? В Америку? Бургеры жарить?
— Генка, я…
— Ты — бежишь. — Генка подошёл ближе. — Как крыса с корабля. И ещё Костю с собой тащишь. Друг называется.
— Я пытаюсь его спасти.
— От чего? От меня? — Генка усмехнулся. — Или от Громыча? Так Костя сам выбрал. Никто его не заставлял.
— Он выбрал, потому что не видел другого выхода. А я ему показываю.
— Ага. Выход — в Америку. Где молочные реки и кисельные берега.
— Где хотя бы не ломают людям руки!
Они стояли друг напротив друга — Генка и Славка. Между ними — пятнадцать лет дружбы. И пропасть, через которую уже не перейти.
— Хватит, — сказал Костя.
Оба обернулись.
— Хватит, — повторил он. — Оба.
Костя поднялся. Ноги затекли, в голове шумело от водки.
— Славка. Спасибо. Правда. Но я не могу.
— Почему?
— Потому что… — Костя подбирал слова. — Потому что здесь мой дом. Моя мать болеет, я не могу её бросить. Лена не поедет, я знаю. Она врач, её диплом там не признают. И… — он замолчал.
— И что?
— Я не готов. — Костя выдержал его взгляд. — Не готов начинать с нуля. В чужой стране, без языка, без ничего. Может, это трусость. Может, глупость. Но это — я.
Лицо Славки — бледное, осунувшееся — ничего не выражало.
— Понял, — сказал он наконец. — Тогда я поеду один.
— Славка…
— Нет, Костя, — он поднял руку. — Не надо. Ты сделал выбор. Я — свой. Будем жить с этим.
Он взял куртку и пошёл к двери. На пороге обернулся.
— Генка, — голос ровный, без злости. — Удачи тебе. Правда.
Гена не ответил.
Славка вышел. Дверь с лязгом захлопнулась.
Они остались вдвоём — Костя и Генка. Сидели, уставившись в пустой экран телевизора.
— Дурак он, — сказал наконец Генка. — Романтик. Думает, там — рай.
— Может, и рай.
— Ага. Для таких, как он. Умных, образованных. — Генка закурил. — А нам с тобой, Костян, там делать нечего. Мы — местные. Тутошние. Как сорняки — где выросли, там и помрём.
— Весёлая перспектива.
— Какая есть.
Костя подошёл к окну. За стеклом — ночь, звёзды, далёкие огни города.
— Генка, — сказал он, не оборачиваясь. — Ты жалеешь?
— О чём?
— Обо всём. О том, как всё вышло.
Гена долго не отвечал. Потом сказал:
— Нет, — голос твёрдый. — Не жалею. Я там, где хотел быть. Делаю то, что умею. И мне нормально.
— А Сычёв?
— Что — Сычёв?
— Ты сказал, что каждую ночь видишь его лицо. Тогда, в гараже.
Только буржуйка потрескивала.
— Это было давно, — наконец сказал Генка. — Я справился.
— Как?
— Перестал думать. — Он затянулся. — Есть такой способ. Просто — не думать. О прошлом, о будущем, о том, что правильно, а что нет. Живёшь — и всё. День за днём. Не загадываешь.
— И помогает?
— Помогает.
Костя обернулся. Лицо Генки в полумраке, огонёк сигареты.
— Я так не умею, — сказал он.
— Знаю, — Генка слегка улыбнулся. — Ты всегда был совестливым. Ещё в школе — помнишь, как за Лёньку Косого заступился? Когда его старшие били?
— Помню. Мне тогда нос сломали.
— А ты всё равно полез. Потому что это правильно. — Генка подошёл к нему. — Вот за это я тебя и люблю, Костян. Ты настоящий. Не такой, как я. Не такой, как Славка. Ты такой, какой есть. И не меняешься.
— Это комплимент?
— Это факт.
Они стояли рядом — у окна, в тёмном гараже, в первые минуты нового года.
— Ладно, — сказал Генка. — Поехали. Тебе — домой, мне — к Громычу.
— Подожди. — Костя достал из кармана что-то маленькое, блестящее. — Вот. С Новым годом.
Генка взял. Брелок — маленький, латунный, в форме якоря.
— Откуда?
— Нашёл. На барахолке, — Костя пожал плечами. — Как в «Пиратах», помнишь? Там у капитана такой был.
Гена держал брелок. Его лицо — впервые за вечер — смягчилось.
— Помню, — тихо сказал он. — Спасибо, Костян.
— Не за что.
Они вышли из гаража. Ночь была холодной, звёздной. Где-то далеко стреляли петарды — глухо, празднично.
— С Новым годом, — сказал Костя.
— С Новым годом.
Они пожали друг другу руки — крепко, по-мужски. И разошлись в разные стороны.
***
Костя вернулся домой в три часа ночи. Лена не спала — сидела у окна и смотрела на догорающий салют.
— Где был?
— У Генки. В гараже. Со Славкой.
— И как?
Костя сел рядом. Обнял её.
— Славка предлагал уехать вместе. В Америку.
Лена повернула голову.
— И что ты?
— Отказался.
Она не сводила с него глаз — долго, внимательно.
— Почему?
— Потому что здесь — ты. И здесь — я. И я никуда не хочу.
Лена положила голову ему на плечо.
— Я бы поехала, — тихо сказала она. — Если бы ты попросил. Всё бросила бы — и поехала.
— Правда?
— Правда.
Костя смотрел в окно — на тёмное небо, на далёкие звёзды.
— Может, зря отказался, — сказал он.
— Может, — Лена сжала его руку. — Но это твой выбор. И я с тобой. Что бы ни было.
Они сидели так — обнявшись, глядя в ночь.
Новый год. Тысяча девятьсот девяносто третий.
Что он принесёт — никто не знал.
Впереди что-то менялось. Неизбежно.
Костя закрыл глаза и крепче прижал Лену к себе.
Пока она рядом — он справится. Со всем справится.
Или, по крайней мере, попытается.
