Глава 11. Ультиматум
Март пришёл с капелью и грязью. Снег таял, обнажая всё, что копилось за зиму — мусор, окурки, собачье дерьмо. Город был серым, усталым, будто с похмелья.
Генка теперь ездил на чёрной «Волге» — своей, не Лёхиной. Носил кожаное пальто до колен, золотую цепь на шее. Говорил по-другому — короче, жёстче, с паузами. Смотрел — мимо, сквозь, как будто собеседник был стеклянным.
Костя видел его редко. Генка заезжал на «Каскад» раз в неделю — проверить выручку, забрать долю. Сидел в подсобке пять минут, листал тетрадь с цифрами, кивал. Потом уезжал — к своим делам, о которых Костя старался не думать.
— Как он? — спросила как-то Маша.
— Нормально.
— Не похоже.
Костя пожал плечами. Что тут скажешь? Генка был жив, здоров, богат. По всем внешним признакам — успешен. А что внутри — кто знает. Может, и ничего уже.
Славка улетел в январе, как и планировал. Прислал открытку из Нью-Йорка — вид на статую Свободы, на обороте три слова: «Долетел. Холодно. Скучаю». Костя поставил открытку на полку в подсобке, рядом с кассетами.
Жизнь продолжалась. День за днём, сеанс за сеансом. Деньги текли — не рекой, но ручейком. Хватало на жизнь, на откладывание, на мелкие радости. Лена купила себе новое платье. Костя — часы, взамен старого «Полёта», который наконец сломался.
Новые часы были японские, электронные. Показывали время с точностью до секунды. Но почему-то Костя скучал по старым — по их тиканью, по стрелкам, по ощущению, что время идёт медленно, размеренно.
Теперь время летело. И он не успевал за ним.
Куртку он забыл случайно.
Вернулся домой после вечернего сеанса, усталый, замёрзший. Снял ботинки, прошёл на кухню — и только тогда понял, что куртки нет. Оставил в подсобке, на крючке у двери.
— Чёрт.
Возвращаться не хотелось — поздно, холодно, далеко. Ладно, завтра заберёт.
Лена сидела в комнате, что-то читала. Костя заглянул, поцеловал её в макушку.
— Я спать. Устал как собака.
— Иди. Я скоро.
Он лёг, закрыл глаза. Уснул почти сразу — провалился в темноту, без снов, без мыслей.
А утром проснулся от того, что Лена сидела на краю кровати. Лицо — белое, застывшее.
— Что? — Костя сел. — Что случилось?
Лена молча протянула ему записную книжку. Маленькую, в коричневой обложке. Ту самую, которую он носил в кармане куртки.
— Откуда…
— Из твоей куртки. — Голос был ровный, мёртвый. — Ты её в прихожей оставил. Вчера. Я хотела повесить — и выпало.
Костя взял книжку. Пальцы онемели.
Там было всё. Имена, суммы, даты. «Громыч — 15%». «Кисель — аренда — 260». «Серый — кассеты — 450». «Лёха — февраль — 800». Вся бухгалтерия, которую он вёл параллельно с официальной. Для себя. Чтобы не забыть, кому сколько.
— Лена, я могу объяснить…
— Можешь? — Она встала. — Правда можешь? Объясни тогда вот это.
Она открыла книжку, показала страницу. Костя увидел свой почерк:
«Сычёв — закрыт — апр.92»
— Что значит «закрыт»? — спросила Лена. — Кто такой Сычёв?
Костя не ответил.
— Я спросила, — повторила она, — кто такой Сычёв.
— Конкурент, — сказал Костя. Голос был чужой, хриплый. — Бывший. У него был салон. Недалеко от нашего.
— И что значит «закрыт»?
— Значит… его салон закрылся.
— Почему?
Костя смотрел на неё — на её глаза, в которых было что-то новое. Не страх, не злость. Понимание. Страшное, холодное понимание.
— Потому что его избили, — сказал он. — Люди Громыча. Сломали руки. Он закрылся и уехал.
Лена села на стул. Медленно, будто ноги не держали.
— Ты знал, — сказала она.
— Да.
— Ты знал — и не сказал.
— Да.
— Два года. — Голос дрогнул. — Два года ты приходил домой, ложился со мной в постель, говорил, что любишь — и всё это время…
— Лена, я не…
— Что — не? — Она вскочила. — Не бил его сам? Не держал, пока ломали? Это должно меня успокоить?
— Я не мог ничего сделать. Я…
— Ты мог не молчать! — Она почти кричала. — Ты мог рассказать мне! Два года назад, когда это случилось! А не прятать эту… — она швырнула книжку на кровать, — эту гадость в кармане!
Костя встал. Подошёл к ней. Она отступила.
— Не трогай меня.
— Лена…
— Не трогай.
Они стояли друг напротив друга — он в трусах и майке, она в халате. Между ними — кровать, на которой они спали тысячу ночей. И записная книжка.
— Сколько ещё? — спросила Лена тихо.
— Чего?
— Сколько ещё я не знаю? Сколько людей избили? Сколько денег ты отдал бандитам? Сколько раз ты мне врал?
Что тут скажешь? Всё — правда.
— Я хотела верить, — продолжала Лена. — Хотела думать, что это просто бизнес. Тяжёлый, грязный — но бизнес. А это… — она показала на книжку. — Это — система. Ты — часть системы. Ты знаешь, кому платить, за что платить, кого «закрыть»… Ты — один из них.
— Я не один из них.
— Тогда кто ты?
Костя не ответил. Потому что не знал.
Она ушла на работу, не попрощавшись. Хлопнула дверь — и всё.
Костя сидел на кухне, смотрел в окно. Чай остыл, бутерброд лежал нетронутый. Есть не хотелось. Ничего не хотелось.
Он взял записную книжку. Листал страницы — имена, цифры, даты. Всё аккуратно, всё по порядку. Бухгалтерия преступления, разложенная по полочкам.
«Громыч — 15%».
Пятнадцать процентов от всего, что они заработали. Тысячи рублей — за два года.
«Сычёв — закрыт».
Человек со сломанными руками. Который хотел того же, что и они — просто заработать. Просто жить.
Костя закрыл книжку. Положил на стол.
Что теперь? Что делать?
Он не знал. Но понимал одно: так продолжаться не может. Либо он что-то меняет — либо теряет Лену. Навсегда.
Она вернулась поздно — после десяти. Костя ждал на кухне, как тогда, в первые месяцы.
Лена вошла, увидела его. Остановилась в дверях.
— Поговорим? — спросил Костя.
— О чём?
— Обо всём.
Она постояла секунду. Потом села напротив.
— Говори.
Костя собрался с мыслями. Это было важно — самое важное, что он когда-либо говорил.
— Ты права, — начал он. — Во всём права. Я врал. Скрывал. Делал вид, что всё нормально — а оно не нормально. Давно уже.
— И?
— И я хочу выйти.
Лена ждала.
— Я пытался раньше, — продолжал Костя. — С Зотовым, помнишь? Я не рассказывал — думал, не надо. Он меня кинул на пять тысяч долларов. Наши сбережения — все.
— Что?
— Я хотел найти другую крышу. Ментовскую. Чтобы уйти от Громыча. А он взял деньги и сбежал.
Лена не шевельнулась. Лицо её — непроницаемое, каменное.
— Почему не сказал?
— Боялся. Стыдно было. Я же обещал — всё будет хорошо. А сам…
— А сам — профукал всё, что мы копили.
— Да.
Она встала, прошлась по кухне. Остановилась у окна.
— Что ещё я не знаю?
— Многое. — Костя тоже встал. — Но я расскажу. Всё расскажу. Только… дай мне время.
— Времени нет, Костя. — Она повернулась. — Ты понимаешь? Нет времени. Каждый день, пока ты там — ты увязаешь глубже. И я вместе с тобой.
— Я выйду.
— Как? Громыч тебя отпустит?
— Не знаю. Но попробую.
— Ты уже пробовал. С Зотовым.
— Это было по-другому. Я искал обходной путь. А теперь… — он потёр лицо ладонями. — Теперь пойду напрямую. Скажу Громычу, что хочу выйти. Продам салоны или отдам. И всё.
— И он согласится?
— Не знаю.
Лена смотрела на него. Долго, пристально.
— Месяц, — сказала она наконец.
— Что?
— У тебя месяц. Либо ты уходишь из этого — либо я ухожу от тебя.
Костя замер.
— Лена…
— Я серьёзно. — Голос был твёрдым. — Я люблю тебя. Но я не буду жить с человеком, который… — она показала на книжку. — С этим. С этой системой. С этими людьми.
— Это ультиматум?
— Да. — Она кивнула. — Ультиматум. Выбирай — я или они.
Костя смотрел на неё — на усталое лицо, на тёмные круги под глазами, на седую прядь, которой раньше не было.
— Хорошо, — сказал он. — Месяц. Я выйду.
— Обещаешь?
— Обещаю.
Она подошла к нему. Близко, вплотную. Заглянула в глаза.
— Если обманешь — я уйду. Без разговоров, без второго шанса. Ты понимаешь?
— Понимаю.
— Хорошо.
Она отвернулась, пошла в комнату. У двери остановилась.
— Я посплю на диване. Сегодня.
— Лена…
— Мне надо подумать. Одной.
Она ушла. Костя остался на кухне.
Месяц. Тридцать дней, чтобы изменить всё. Выйти из системы, которая не отпускает. Уйти от людей, которые не прощают.
Он не знал, как это сделать. Но знал, что должен.
Потому что без Лены — всё остальное не имело смысла.
Ночью он не спал. Сидел на кухне, смотрел в темноту.
Генка — который ушёл так далеко, что уже не вернётся. Славка — где-то в Нью-Йорке, в другой жизни. Маша — которая два года платит за чужие долги. И он сам — который должен сделать невозможное.
За окном светало. Ещё один день. Первый из тридцати.
Костя встал, оделся. Пошёл на работу.
По дороге остановился у церкви. Он не был верующим — никогда не был. Но сейчас почему-то зашёл внутрь. Постоял у иконы, не зная, что сказать.
Помоги. Если ты есть — помоги.
Потом вышел. И пошёл дальше — навстречу дню, который мог всё изменить.
Или всё разрушить.
