Глава 3. Маша
Она пришла по объявлению.
Славка написал его сам — от руки, на тетрадном листке: «Требуется бухгалтер. Опыт работы обязателен. Оплата договорная». Повесили на доске объявлений у гастронома, рядом с «Куплю гараж» и «Пропала кошка».
На следующий день позвонили четверо. Первые три были — баба Зина с домоуправления, которая «считать умею, сорок лет кассиршей», студент-экономист без опыта и мужик, который почему-то решил, что «бухгалтер» — это про выпивку.
А потом позвонила она.
— Мария Степанова. Увидела ваше объявление. Бухгалтер, стаж одиннадцать лет. Последнее место — плановый отдел завода «Металлист».
Голос был ровный, деловой. Без заигрывания, без суеты.
— Приходите завтра, — сказал Костя. — В десять. ДК «Звезда», служебный вход.
— Приду.
И пришла. Ровно в десять — Костя засёк по «Полёту». Высокая, тёмные волосы с ранней сединой на висках. Лицо строгое, но не злое. Очки для чтения на цепочке. Пальто — хорошее, но не новое, аккуратно заштопанное на локте.
Костя провёл её в подсобку. Славка уже ждал там, листая какие-то бумаги — для солидности.
— Садитесь. — Костя указал на стул. — Чай?
— Нет, спасибо.
Она села, положила на колени сумку — старую, кожаную, с потёртыми ручками. Смотрела спокойно, без вызова, но и без подобострастия.
— Расскажите о себе, — сказал Славка.
— Что именно?
— Ну… образование, опыт…
— Куйбышевский плановый институт, восемьдесят второй год. После — завод «Металлист», плановый отдел. Одиннадцать лет. Уволилась месяц назад.
— Почему?
— Завод встал. Зарплату не платят с июля. — Она пожала плечами. — Смысл сидеть?
Костя кивнул. История знакомая — половина города в такой ситуации.
— Семья есть?
— Сын. Десять лет. — Она чуть помедлила. — Разведена.
— Понятно. — Славка переглянулся с Костей. — Мария…
— Можно просто Маша.
— Маша. Мы… — Славка замялся. — Понимаете, у нас не совсем обычный бизнес.
— Видеосалон?
— Да. Откуда…?
— Объявление висело на двери ДК. И очередь вечером стоит. — Она чуть улыбнулась — первый раз. — Я не слепая.
— Ну да. Так вот, видеосалон — это… ну, специфика есть. Кассы нет, налоговая не в курсе…
— Чёрный нал?
Славка поперхнулся.
— Я одиннадцать лет на заводе, — сказала Маша. — Думаете, там всё белое было? Левые смены, неучтёнка, приписки… Я не спрашиваю, откуда деньги. Моя работа — их считать.
Костя почувствовал, как что-то внутри отпустило. Эта женщина понимала. Не осуждала, не лезла с вопросами — просто понимала.
— Сколько вы хотите? — спросил он.
— Сто пятьдесят в месяц. И свободный график — мне сына из школы забирать.
Сто пятьдесят — меньше, чем они ожидали. Костя снова переглянулся со Славкой. Тот кивнул.
— Договорились, — сказал Костя. — Когда можете начать?
— Завтра.
Она начала — и через три дня знала о «Каскаде» больше, чем они сами.
Завела гроссбух — толстую тетрадь в клеёнчатой обложке. Разлиновала колонки: дата, сеанс, количество, выручка, расходы, итого. Отдельно — аренда, отдельно — кассеты, отдельно — свет. Всё чётко, аккуратно, ни одной помарки.
— Вы в ноябре потеряли около двухсот рублей, — сказала она на четвёртый день.
— Как? — удивился Костя.
— Кассеты. Серый продаёт вам по шесть рублей за штуку. В Москве оптом — четыре. Если брать партиями по пятьдесят, то и три с половиной можно выторговать.
— Откуда вы знаете?
— Позвонила, спросила. — Она посмотрела на него поверх очков. — Вы сами не догадались?
Костя не нашёлся что ответить.
— И ещё, — продолжала Маша. — Киселю вы платите двести шестьдесят за аренду. Это много. У него подвал всё равно пустует, других желающих нет. За двести возьмёт и спасибо скажет.
— Мы договорились на двести шестьдесят…
— Передоговоритесь.
Генка, который слушал этот разговор из угла, расхохотался:
— Ну, Маша! Ну, даёшь! Костян, а она мне нравится.
Маша не улыбнулась. Только посмотрела на него — коротко, оценивающе — и вернулась к своим записям.
Первое число декабря. День выплаты.
Лёха — тот самый бритый — приехал к семи вечера, когда шёл второй сеанс. Постучал условным стуком — три раза, пауза, ещё два. Генка открыл.
— Ну? — сказал Лёха.
— Всё готово.
Генка вынес конверт. Костя стоял в дверях подсобки, смотрел. Лёха взял конверт, заглянул внутрь, пересчитал — быстро, профессионально.
— Шестьсот сорок, — сказал он. — Нормально. Виктор Николаевич доволен будет.
— Передай ему привет.
— Передам.
Он ушёл. Генка закрыл дверь, прислонился к ней спиной.
— Вот и всё, — сказал он. — До следующего месяца.
Костя кивнул. Во рту было кисло, будто он лимон съел.
— Кто это был?
Они обернулись. Маша стояла в дверях — неслышно подошла, мягко, как кошка.
— Так, — сказал Генка. — Знакомый.
— Шестьсот сорок рублей знакомому. Каждый месяц?
Костя и Генка переглянулись.
— Маша, — начал Костя, — это не…
— Это ваше дело, — перебила она. — Я не спрашиваю. Просто скажите, сколько — чтобы в расходы записать.
— Пятнадцать процентов от выручки.
— Ясно.
Она повернулась, чтобы уйти. И вдруг остановилась.
— Громыч, — сказала она, не оборачиваясь. — Это его люди?
Костя увидел, как напряглась её спина. Как пальцы сжали ручку сумки — побелели костяшки.
— Да, — ответил Генка. — А что?
— Ничего.
Она ушла. Костя смотрел ей вслед, пытаясь понять, что это было. Почему она спросила? Откуда знает имя?
— Странная, — сказал Генка.
— Угу.
— Ладно, её дело. Пойдём, там третий сеанс скоро.
Костя пошёл за ним. Но мысль осталась — маленькая, колючая, как заноза.
Восьмого декабря по телевизору показали Беловежскую пущу. Ельцин, Кравчук, Шушкевич — три мужика подписывали бумаги. Диктор сказал что-то про «содружество независимых государств». Про то, что СССР больше не существует.
Костя смотрел это в подсобке, на маленьком чёрно-белом «Рекорде». Рядом сидел Славка, курил — хотя обычно не курил.
— Ну вот и всё, — сказал Славка. — Семьдесят лет — и всё.
— Угу.
— Ты понимаешь, что это значит?
— Что?
— Это значит, что теперь вообще всё можно. Законов нет. Границ нет. Правил нет. — Славка затушил сигарету. — Мы теперь как на Диком Западе.
— Ты преувеличиваешь.
— Думаешь? — Славка кивнул на экран, где Ельцин пожимал кому-то руку. — Вот этот человек только что отменил страну. Целую страну. Росчерком пера. И никто ему не помешал. Как думаешь, кто теперь помешает Громычу?
Костя не ответил. Ему нечего было ответить.
На экране показывали флаг — красный, с серпом и молотом. Его спускали с какого-то здания. Медленно, торжественно. Навсегда.
Духи он увидел случайно — в витрине комиссионки на Молодогвардейской.
«Climat». Французские, настоящие. Лена когда-то говорила про них — давно, ещё до свадьбы. Мол, подруга из Москвы привезла, дала попробовать, запах невероятный. Мечта, а не духи.
Костя зашёл. Спросил цену.
— Сто двадцать, — сказала продавщица, доставая флакон. — Оригинал, не подделка.
Сто двадцать. Месяц назад он бы мимо прошёл, даже не взглянув. А сейчас…
Он вынул деньги. Пересчитал. Хватало.
— Заверните.
Лена вернулась с ночной смены в восьмом часу. Серая от усталости, с кругами под глазами. В хирургии опять был завал — ДТП на трассе, трое пострадавших, один не выжил.
— Кофе? — спросил Костя.
— Сил нет.
Она села на табуретку, уронила голову на руки. Костя налил ей чай — сладкий, как она любила. Поставил перед ней чашку. А рядом — коробку. Маленькую, с золотой ленточкой.
Лена подняла голову.
— Это что?
— Открой.
Она открыла. Увидела флакон — тёмное стекло, золотая крышка, надпись «Climat».
— Костя…
— С наступающим, — сказал он. — Ну, заранее. До Нового года ещё три недели, но я увидел и…
Она молчала. Держала флакон в руках, смотрела на него — и на Костю.
— Откуда? — спросила она наконец.
Вот оно. Момент, которого он боялся.
— Отложил, — сказал он. — С видеосалона.
— Сто двадцать рублей?
— Сто двадцать.
— Костя. — Голос стал другим. Острым. — Мы же договорились — всё откладываем на холодильник. На мебель. На…
— Лен, я хотел тебя порадовать.
— Порадовать — это букет ромашек. А сто двадцать рублей — это не радость, это… — Она замолчала. Поставила флакон на стол. — Откуда деньги, Костя?
— Я же сказал. С салона.
— Месяц назад ты сказал, что чистыми выходит восемьсот на каждого. Минус аренда, минус бандитам, минус Серому за кассеты. Откуда лишние сто двадцать?
Костя почувствовал, как внутри что-то сжимается. Она считала. Конечно, она считала — медсестра, привыкшая к точности, к дозировкам, к цифрам.
— Выручка выросла, — сказал он. — В декабре больше народу ходит.
— Насколько больше?
— Процентов на двадцать.
Лена смотрела на него. Долго, не мигая. Потом кивнула — медленно, будто через силу.
— Ладно, — сказала она. — Спасибо за подарок.
Она взяла флакон, поднесла к носу, вдохнула. Улыбнулась — но улыбка не дошла до глаз.
— Правда красивые духи.
— Я рад, что понравились.
— Угу. — Она встала, убрала флакон в сумку. — Пойду спать. Устала очень.
Она ушла в комнату. Костя остался на кухне. Смотрел на пустую чашку, на крошки на столе, на собственные руки.
Он соврал. Впервые за четыре года — соврал ей. И самое страшное — это было легко. Так легко, что он сам удивился.
Деньги на духи он взял из общей кассы. Не украл — одолжил, так он себе сказал. Вернёт со следующей зарплаты. Никто не заметит. Даже Маша — хотя нет, Маша заметит. Она всё замечает.
Значит, придётся что-то придумать. Как-то объяснить. Как-то выкрутиться.
«Ерунда, — подумал он. — Это же мелочь. Сто двадцать рублей. Кого это волнует?»
Но где-то внутри — там, где раньше было что-то твёрдое и надёжное — появилась трещина. Маленькая. Почти незаметная.
Пока.
Через неделю Маша подошла к нему после сеанса.
— Сто двадцать рублей, — сказала она негромко. — Недостача в кассе. Ты в курсе?
Костя замер.
— Я…
— Не объясняй. — Она достала из кармана деньги — сотку и две десятки. — Я покрыла. Из своих.
— Маша, я верну…
— Вернёшь. — Она посмотрела ему в глаза. — Но запомни: один раз. Больше покрывать не буду.
— Почему ты…
— Потому что ты хороший человек, Костя. — Она чуть улыбнулась — так же, как в первый день. — И потому что хорошим людям иногда нужен шанс. Один.
Она ушла. Костя смотрел ей вслед, и мысли в голове путались, как провода в подсобке.
Кто она такая? Почему помогает? Откуда знает Громыча?
И главное — что она скрывает?
Ответов не было. Только вопросы. И ощущение, что этот подвал — с его кассетами, плакатами и штабелями стульев — становится всё сложнее с каждым днём.
За окном падал снег. Первый в этом году — мокрый, тяжёлый. К утру должен был растаять.
Как и многое другое в их жизни.
