Глава 5. Первая кровь
Его звали Андрей Петрович Сычёв. Сорок три года, бывший завуч школы, отец двоих детей. Открыл видеосалон в подвале собственного дома — на Революционной, в двух кварталах от «Каскада».
Костя узнал об этом позже. А сначала он просто увидел объявление на столбе: «Видеосалон «Мечта». Новинки Голливуда! Рэмбо, Терминатор, Робокоп! Цены ниже, чем у конкурентов!»
— Видал? — Генка ткнул пальцем в объявление. — «Цены ниже». Это он про нас, что ли?
— Может, совпадение.
— Ага. И название — «Мечта». Прямо напротив нашего района. Совпадение.
Они стояли на углу и курили. Апрель выдался холодным — ветер с Волги пробирал до костей.
— И что делать? — спросил Костя.
— Поговорить.
— С кем?
Генька не ответил. Затушил сигарету, достал телефон.
***
Разговор состоялся через три дня.
Костя не присутствовал — был на «Каскаде-2», менял сгоревший видеомагнитофон. Но Генка потом рассказал. Рассказал — и Костя пожалел, что спросил.
— Лёха с ребятами заехали к этому Сычёву. Объяснили расклад. Мол, район — наш, точнее, Громыча. Хочешь работать — плати. Или закрывайся.
— И что он?
— Послал, — Генка хмыкнул, но взгляд у него был пустой. — Сказал, что у него тоже есть знакомые. Что он заявит в милицию. Что мы тут никто.
— И?
— И Лёха ему объяснил. По-другому.
Внутри у Кости всё похолодело.
— Как — по-другому?
— Руки, — сказал Генка. — Обе. И рёбра. И нос. Он сейчас в больнице. Говорят, пролежит ещё недельку.
Костя стоял, не шевелясь. Во рту пересохло, язык прилип к нёбу.
— Я там был, — негромко добавил Генка. — Лёха сказал — поехали, посмотришь, как дела делаются. Я думал — просто поговорят. А они…
Он оборвал себя. Достал сигарету, закурил — руки дрожали.
— Генка…
— Не надо, Костян. Не надо ничего говорить.
Они сидели в подсобке, среди коробок с кассетами и сломанных стульев. За стеной шёл сеанс — приглушённо грохотали взрывы, кто-то кричал на экране. А здесь — только тиканье Костиных часов.
— Он же просто… учитель, — наконец сказал Костя. — Хотел заработать. Как и мы.
— Как и мы, — повторил Генка. — Да. Как и мы. — Он затянулся, выпустил дым. — Только мы заплатили. А он — нет.
— И поэтому…
— Поэтому, — Генка посмотрел на него. Глаза у него были красные, воспалённые. — Это правила, Костян. Я их не придумывал. Никто их не придумывал. Они просто есть. И либо ты играешь по ним, либо…
— Либо тебя ломают.
— Да.
Костя встал и подошёл к окну. За стеклом — двор, мусорные баки, облезлая кошка на заборе. Обычный апрельский вечер.
Только внутри всё было не так.
— Я не хотел, — сказал Генка ему в спину. — Веришь? Я думал — поговорят. Попугают. А Лёха достал биту и… — Он запнулся. — Я стоял и смотрел. Ничего не сделал. Просто стоял.
— А что ты мог сделать?
— Не знаю. Может, ничего. — Генка затушил сигарету. — Но я даже не попытался.
***
Той ночью Костя не мог уснуть.
Лежал, смотрел в потолок, слушал, как дышит Лена рядом. Думал о Сычёве — человеке, которого никогда не видел. Теперь — в больнице, с переломанными руками.
За что?
За то, что хотел заработать. За то, что не знал правил. За то, что оказался не в том месте не в то время.
А он сам — чем лучше? Платит тем же людям, которые его избили. Часть этой системы.
Он встал, вышел на кухню. Налил воды, выпил. Руки тряслись.
На столе лежала тетрадь — та самая, с цифрами. Выручка, расходы, прибыль. Аккуратные столбики, Машиным почерком. Всё чисто, всё правильно.
Только откуда эти деньги — в тетради не написано.
Генка не появлялся три дня.
Костя звонил — не отвечал. Заезжал домой — никого. На работу не пришёл, Славке не звонил. Как сквозь землю провалился.
— Может, у бабы какой, — предположил Славка.
— Может.
— Или запил.
— Может.
Они стояли у «Каскада», курили. Вечерело, народ подтягивался на сеанс.
— Ты знаешь, что случилось? — спросил Славка. — С этим… Сычёвым?
— Знаю.
— Генка рассказал?
— Да.
Славка затянулся, выпустил дым. Потом:
— Я же говорил. Ещё в ноябре. Что это — другое. Что мы в это влезаем.
— Говорил.
— И что теперь?
Костя не ответил. Он и сам не знал.
***
Генку он нашёл на четвёртый день — в гараже, в кооперативе «Волга».
Гараж был старый, железный, с проржавевшими воротами. Внутри — запах бензина, масла, сырости. И ещё — перегара.
Генка сидел на ящике, в углу. Перед ним — бутылка водки, почти пустая. Рядом — телефон, тот самый, кирпич от Громыча.
— Генка.
Тот поднял голову. Лицо — серое, опухшее. Щетина в три дня. Глаза — как у побитой собаки.
— Костян. — Голос хриплый, чужой. — Ты как меня нашёл?
— Догадался.
Костя сел рядом, на какой-то ящик. В гараже было холодно — изо рта шёл пар.
— Ты чего тут?
— Думаю.
— Три дня?
— Три дня.
Генка взял бутылку, отхлебнул. Поморщился.
— Я ей звонил, — сказал он. — Катюхе. Дочке.
— И?
— Она трубку бросила. — Генка усмехнулся, но усмешка вышла кривая. — Сказала: «Не звони мне больше». И всё. Гудки.
Костя сидел рядом. Слова не шли.
— Ей одиннадцать, — продолжал Генка. — Одиннадцать лет. Я её два года не видел. Лариса увезла её в Саратов, к своим. Говорит, что ты плохой пример. Говорит, что Катя тебя боится.
— Она маленькая. Вырастет — поймёт.
— Что поймёт? — Генка повернулся к нему. Глаза блестели — то ли от водки, то ли от чего-то другого. — Что папа — бандит? Что папа смотрел, как человеку ломают руки, и ничего не сделал?
— Ты не бандит.
— А кто? — Генка встал, покачнулся. — Кто я, Костян? Бизнесмен? Предприниматель? Я стоял и смотрел. Слышал, как хрустят кости. И ничего не сделал.
Он ударил кулаком по стене — сильно, зло. Костяшки содрал, по пальцам потекла кровь.
— Я не этого хотел, — голос его дрогнул. — Я хотел просто… денег заработать. Нормально жить. Дочке подарки посылать. А вместо этого…
Он снова сел на ящик. Обхватил голову руками.
И заплакал.
Костя никогда раньше не видел, чтобы Генка плакал. Даже когда в восьмом классе ему отец руку сломал — ремнём, за двойку — Генка не плакал. Скрипел зубами, но не плакал.
А сейчас — сидел в холодном гараже, пьяный, небритый, и рыдал, как ребёнок.
Костя положил руку ему на плечо. Просто сидел рядом.
— Я не могу, — бормотал Генка сквозь слёзы. — Не могу так. Каждую ночь вижу его лицо. Как он кричал. Как просил. А Лёха бил и бил, а я стоял…
— Это не ты бил.
— Какая разница? Я — там был. Я — часть этого. — Он поднял голову. Щёки мокрые, глаза красные. — Костян. Может, Славка прав? Может, надо валить отсюда?
— Куда?
— Куда угодно. В Саратов. К Катюхе. Попробую… не знаю. Попробую всё исправить.
Костя смотрел на него — и не узнавал. Это был не тот Генка, которого он знал двадцать лет. Не тот, который лез на крышу за флагом, который всегда был первым в любой драке, который ничего не боялся.
Этот Генка был сломан.
— Ты протрезвеешь, — сказал Костя. — Выспишься. Завтра поговорим.
— А если завтра — то же самое?
— Тогда послезавтра.
Генка уронил голову. Потом кивнул — медленно, тяжело.
— Ладно. Завтра.
***
Но завтра всё было по-другому.
Генька пришёл на работу — бритый, в чистой рубашке, с телефоном на поясе. Улыбался, шутил, хлопал Славку по плечу. Как будто ничего не случилось.
— Генька, — начал Костя.
— Всё нормально, Костян, — перебил его Генька, не дав договорить. — Я подумал. Три дня думал. И решил.
— Что решил?
— Что пути назад нет. — Он посмотрел Косте в глаза — твёрдо и холодно. — Мы уже внутри. Глубоко внутри. Можно ныть, можно пить, можно сбежать — а можно принять. Я — принимаю.
— Генка…
— Сычёв сам виноват, — голос стал жёстче. — Ему объясняли. Он не послушал. Это его выбор, не мой.
— Ты же вчера…
— Вчера я был пьян. Сегодня — трезв. И я ясно вижу: либо мы — либо нас. Середины нет.
Он прошёл мимо Кости в подсобку. Достал тетрадь с записями, начал листать. Деловой, собранный. Другой человек.
Костя стоял и смотрел ему в спину. Вспоминал, как вчера Генка плакал в гараже. Как говорил о дочери. Как хотел всё бросить.
Куда это делось? Куда делся тот Генка — настоящий, живой, напуганный?
Маска. Он надел её — и больше не снимет.
***
Салон Сычёва закрылся через неделю. Объявления исчезли со столбов. В подвале на Революционной теперь хранили картошку — кто-то из соседей приспособил его под эти цели.
Сам Сычёв выписался из больницы в конце апреля. Костя узнал об этом случайно — Маша обмолвилась, что знает кого-то из врачей.
— Руки срастутся, — сказала она. — Но нормально писать он уже не сможет. Нервы повреждены.
— Откуда ты знаешь?
— Знаю.
Она смотрела на него спокойно, без осуждения. Но она всё понимала. Больше, чем говорила.
— Маша, — он понизил голос. — Ты что-то знаешь про Громыча. Не просто имя. Что-то личное.
Она долго не отвечала. Секунд десять, пятнадцать.
— Когда-нибудь расскажу, — наконец сказала она. — Не сейчас.
И ушла, не оглянувшись.
Костя смотрел ей вслед. За окном наконец-то засияло солнце — апрель сдался весне. Люди на улице улыбались, дети бегали по лужам.
А где-то в городе человек со сломанными руками учился жить заново.
И где-то внутри Кости — там, где раньше было что-то цельное, — появилась ещё одна трещина.
