Глава 7. Лена
Август выдался душным, грозовым. Небо каждый день наливалось свинцом, обещая дождь, но так и не давая его. Люди ходили мокрые от пота, злые, измотанные. В троллейбусах пахло так, что хотелось выпрыгнуть на ходу.
А по телевизору говорили про ваучеры.
— Приватизационный чек, — объяснял диктор, — даёт каждому гражданину России право на долю в государственной собственности. Номинальная стоимость — десять тысяч рублей.
Костя смотрел это в подсобке, жуя бутерброд с колбасой. Колбаса была сомнительная — из тех, что появились после либерализации, с непонятным составом и странным привкусом.
— Слышал? — Генка вошёл и бросил на стол пачку сигарет. — По десять тысяч каждому. На халяву.
— Это не деньги. Это бумажка.
— Бумажка, которую можно продать. Или вложить. — Генка сел напротив. — Я с Громычем разговаривал. Он скупает ваучеры. Оптом. По пять тысяч за штуку.
— Зачем?
— Затем, что через год они будут стоить в десять раз больше. Или в сто. Заводы приватизируют, акции выпустят… Кто сейчас вложится — потом озолотится.
Костя отложил бутерброд. Аппетит пропал.
— Ты хочешь вложиться?
— Думаю, — Генка закурил. — Громыч предлагает войти в долю. Собирает пул, как он это называет. Скидываемся, скупаем ваучеры, потом делим прибыль.
— Сколько скидываться?
— Сколько не жалко. Он говорит — минимум штука баксов. Лучше — пять.
Штука баксов — это вся их заначка. То, что они с Леной откладывали на чёрный день.
— Я не буду, — сказал он наконец.
— Почему?
— Потому что это… — Он поискал слово. — Мутно. Никто не знает, что будет через год. Может, эти ваучеры вообще ничего не будут стоить.
— А может, миллионы.
— А может, и ноль. — Костя покачал головой. — Генка, я не игрок. Ты же знаешь. Я люблю, когда всё понятно. Заработал — получил. А это… лотерея.
Генка затянулся, выпустил дым.
— Дело твоё. Но потом не жалуйся, что я тебе не предлагал.
— Не буду.
За стеной шёл сеанс — глухо бухали выстрелы, кто-то кричал. Генка докурил.
— Славка звонил? — спросил он.
— Вчера. Говорит, документы почти готовы. В октябре собеседование в посольстве.
— Быстро он.
— Угу.
— Ну и пусть едет. — Генка затушил сигарету. — Одним конкурентом меньше.
— Он не конкурент. Он друг.
— Был друг. — Генка встал. — Пойду проверю кассу. Света опять, кажется, мухлюет.
Он вышел. Костя остался сидеть, глядя на недоеденный бутерброд.
Был друг. Как легко Генка это сказал. Как будто двадцать лет можно вычеркнуть одним словом.
***
Домой он вернулся поздно — около полуночи. Лена не спала, сидела на кухне с книгой. Увидев его, подняла голову.
— Поздно.
— Да. Второй сеанс затянулся.
Он сел напротив, налил себе воды. Пить хотелось ужасно — жара не отпускала даже ночью.
— Есть будешь?
— Нет, спасибо. Перекусил там.
Лена отложила книгу. Её взгляд скользил по его лицу — внимательно, изучающе.
— Что? — спросил Костя.
— Ничего. Просто смотрю.
— На что?
— На тебя. — Она слегка улыбнулась, но уголки её губ тут же опустились. — Пытаюсь понять, о чём ты думаешь.
— О работе. О чём ещё.
— Только о работе?
Костя отвёл взгляд. В её голосе слышалось не обвинение и не упрёк, а скорее усталость. Глубокая, застарелая.
— Лена, что случилось?
— Ничего не случилось. — Она встала и подошла к окну. — Просто думаю. В последнее время много думаю.
— О чём?
— О нас. О тебе. О том, как всё изменилось.
— Что изменилось?
Она повернулась. Глаза блестели в свете лампы.
— Ты, Костя. Ты изменился. И не говори, что нет, — я вижу.
— Лена…
— Подожди. Дай сказать. — Она подняла руку. — Я понимаю, что у тебя бизнес. Что дела. Что деньги. Я не жалуюсь — денег стало больше, это правда. Мы купили холодильник, новый телевизор, я себе сапоги… Всё это хорошо. Но…
— Но?
— Но раньше ты приходил домой — и ты был здесь. Со мной. А теперь ты приходишь — и тебя как будто нет. Ты думаешь о чём-то своём. Смотришь сквозь меня. Иногда я что-то говорю тебе, а ты не слышишь.
Костя хотел возразить — и не смог. Потому что она была права.
— Я устаю, — сказал он. — Работы много. Две точки, учёт, люди…
— Я тоже устаю, — голос стал твёрже. — Я работаю в хирургии, Костя. Каждый день — кровь, боль, смерть. Люди умирают у меня на руках. Я прихожу домой и хочу видеть мужа. Не тело, которое сидит на кухне и думает о своём. А человека, который меня любит.
— Я тебя люблю.
— Я знаю, — вздохнула она. — Но этого мало. Любовь — это не только слова. Это… присутствие. Внимание. А тебя здесь нет. Ты где-то там, в своём салоне, со своими проблемами.
Костя встал, подошёл к ней. Взял за руки.
— Лена. Мне сейчас тяжело. Правда. Генка… он стал другим. Славка уезжает. Я один остаюсь. И на мне — всё.
— Я понимаю.
— Но это временно. Вот наладится — и всё будет, как раньше. Обещаю.
— Ты часто обещаешь.
— Знаю. Но на этот раз…
— На этот раз — что? — Она высвободила руки. — Костя, я не хочу ссориться. Я просто… боюсь.
— Чего?
— Того, что ты не вернёшься. — Она отвернулась. — Не физически. Ты приходишь каждый вечер. Но ты не возвращаешься. Всё время остаёшься там.
Он не нашёл, что сказать.
— Ложись, — сказала Лена. — Уже поздно. Завтра поговорим.
— Лена…
— Завтра.
Она ушла в комнату. Костя остался на кухне. За окном — ночной двор, фонарь, вокруг вьются мошки.
Она права. Конечно, права. Он и сам видел, как она уходит куда-то, отдаляется. Как между ними вырастает невидимая стена.
Но что он мог сделать? Бросить салон? На что тогда жить? Вернуться на завод, который стоит? Сидеть дома, как год назад, и ждать непонятно чего?
Нет. Это не выход. Другого пути нет, — повторил он про себя. И от этой мысли ему стало только хуже.
***
Ваучеры выдали в октябре.
Костя получил свой в сберкассе — розовая бумажка с водяными знаками, надпись «Приватизационный чек», номинал «10 000 рублей». Лена получила свой в тот же день.
— И что с ними делать? — спросила она, разглядывая чек.
— Не знаю. Можно продать. Можно вложить.
— Куда вложить?
— В акции. Будут специальные фонды — чековые. Вкладываешь ваучер, получаешь акции. Потом — дивиденды.
— Звучит как сказка.
— Может, и сказка. — Костя пожал плечами. — Генка скупает. Говорит, что это золотое дно.
— А ты?
— Я не верю. — Он убрал ваучер в шкаф. — Пусть лежит. Посмотрим, что будет.
Лена кивнула. Убрала свой ваучер рядом.
— Костя, — вдруг сказала она.
— Да?
— Сколько вы зарабатываете? На салоне. Честно.
Он замер. Вопрос был простой, но что-то в её голосе…
— Зачем тебе?
— Просто хочу знать. Раньше ты рассказывал. А теперь — ничего.
— Я не молчу. Просто… это сложно. Выручка, расходы, налоги…
— Какие налоги? — Она слегка улыбнулась. — Костя, я не дура. Я знаю, что вы платите не государству.
Он отвёл взгляд.
— Лена…
— Я не осуждаю. Я понимаю, как это работает. Но я хочу знать — сколько. Сколько мы зарабатываем. Сколько откладываем. Сколько… уходит.
Костя думал, что сказать. Солгать? Она поймёт. Сказать правду? Какую — что половина уходит Громичу и на взятки? Что он сам уже не знает, где чистые деньги, а где грязные?
— Около двух тысяч в месяц, — сказал он наконец. — Чистыми. На двоих — если не считать Славку.
— А Громычу?
— Пятнадцать процентов. Плюс… разное. Иногда больше.
— Сколько — больше?
— Лена, зачем тебе это?
— Потому что это моя семья. — Голос стал жёстче. — Моё будущее. Наши дети, если они когда-нибудь у нас появятся. Я имею право знать, на чём всё это держится.
Костя сел на диван. Потер лицо руками.
— Ты права, — сказал он. — Ты имеешь право. Но… я не всё могу рассказать. Не потому, что не хочу. Потому что… опасно.
— Опасно?
— Да. Чем меньше ты знаешь — тем лучше. Для тебя.
Лена села рядом. Долго не отводила глаз.
— Это так плохо?
— Нет, — он взял её за руку. — Не плохо. Просто… непросто. Это бизнес, Лена. Настоящий бизнес в настоящей стране. Здесь нет чистых денег. Нет честных людей. Есть только те, кто выживает, и те, кого съедают.
— И ты — выживаешь?
— Пытаюсь.
Она ничего не ответила. Потом сказала:
— Я тебе верю, Костя. Пока — верю. Но если узнаю, что ты мне врёшь… — Она не договорила.
— Что тогда?
— Не знаю. — Она встала. — Надеюсь, не узнаю.
Костя думал об этом разговоре всю ночь.
Лена права. Она имеет право знать. Но как рассказать? Как объяснить, что он уже не может выйти — даже если захочет? Что Громыч просто так его не отпустит? Что деньги, на которые они живут, политы чужим страхом, чужой болью?
Он лежал в темноте. Рядом Лена — он слышал её ровное дыхание. Она уснула. А он не мог.
Чем меньше она знает — тем лучше. Так он сказал. Но это была ложь. Он просто боялся. Боялся увидеть в её глазах то, что видел в глазах Славки, — разочарование. Презрение. Понимание того, кем он стал.
За окном светало. Ещё один день. Ещё одни сеансы, ещё одни деньги, ещё одна ложь.
Костя встал, оделся и пошёл на работу.
У двери обернулся. Лена спала, закутавшись в одеяло, и на подушке виднелись только её тёмные волосы.
Ради тебя. Ради нас. Чтобы у нас было всё. Но даже в его собственных мыслях это звучало как оправдание.
***
В ноябре Славка прошёл собеседование в посольстве.
— Виза готова, — сообщил он по телефону. — Улетаю в январе.
— Так быстро?
— А чего тянуть? — В голосе странная смесь радости и грусти. — Костя, я… хотел сказать. Если передумаешь — скажи. Там места хватит.
— Спасибо, Славка. Но нет.
— Понимаю. — В трубке тишина. — Лене привет передавай. И… береги себя.
— И ты.
Он положил трубку. Сидел, уставившись в стену.
В январе Славка улетит. В Америку. В новую жизнь. А он останется здесь — в своём болоте, со своими проблемами, со своим Громычем.
Может, Славка прав. Может, надо было согласиться. Но было уже поздно. Слишком поздно что-то менять.
Или нет?
Он не знал. И это незнание — больше всего остального — не давало ему покоя.
