Декабрь пришёл с морозами и ранними сумерками. В четыре уже темнело, город утопал в синих тенях, фонари горели жёлтым, усталым светом. На рынках торговали ёлками — кривыми, облезлыми, но всё равно пахнущими праздником.
Костя шёл по Ленинградской, возвращаясь с «Каскада-2». Мимо проехала чёрная «Волга» — притормозила, мигнула фарами. Стекло опустилось.
— Садись, — сказал Генка.
Костя сел на заднее сиденье. За рулём был Лёха — он дёрнул подбородком и тронулся с места.
— Куда едем?
— К Громычу. — Генка повернулся с переднего сиденья. — Разговор есть.
— Какой разговор?
— Хороший. Не дёргайся.
Костя откинулся на спинку сиденья. После октябрьского провала с Зотовым он старался держаться от Громыча подальше. Платил вовремя, не задавал вопросов, не высовывался. Думал, что пронесёт.
Видимо, не пронесло.
***
База выглядела по-праздничному — кто-то повесил над воротами гирлянду, которая мигала красным и зелёным. Внутри, в ангаре, топилась печь, пахло дровами и чем-то мясным.
Громыч сидел за столом, перед ним стояла бутылка коньяка и три рюмки. Увидев Костю и Генку, он махнул рукой — садитесь.
— Выпьем.
Они сели. Громыч разлил коньяк — дорогой, армянский, пятизвёздочный.
— За успех, — сказал он, поднимая рюмку.
Выпили. Коньяк был мягким, тёплым, растёкся по горлу.
— Дела идут хорошо, — сказал Громыч, закуривая. — Два салона, стабильная прибыль, проблем нет. Молодцы.
— Стараемся, — ответил Генка.
— Вижу, — Громыч затянулся. — Поэтому у меня к вам предложение. Для тебя, Генка.
Внутри у Кости что-то сжалось.
— Какое предложение? — спросил Генка.
— Расширяться. — Громыч наклонился вперёд. — Мне нужен человек в районе. Бригадир. Кто будет следить за точками, собирать деньги, решать вопросы. Ты подходишь.
Генка не шелохнулся. Костя видел, как он напрягся — плечи, челюсть, руки на столе.
— Это… — начал Генка.
— Это другой уровень, — перебил его Громыч. — Не салоны крутить, а людьми управлять. Ответственность, риски, но и деньги другие. Вместо пятнадцати процентов — тридцать. Плюс доля от того, что соберёшь.
— А салоны?
— Салоны останутся. Костя справится. — Громыч повернулся к Косте. — Справишься?
— Справлюсь, — сказал Костя. Голос прозвучал глухо.
— Вот и хорошо. — Громыч снова разлил коньяк. — Думай, Генка. Но недолго. Место — горячее. Много желающих.
Генка взял рюмку, выпил. Поставил на стол. Он долго смотрел на Костю с каким-то странным выражением лица.
— А если я откажусь?
— Твое право, — Громыч пожал плечами. — Никто не заставляет. Но второй раз предлагать не буду.
Только печка потрескивала да где-то за стеной хлопала дверь.
— Я согласен, — сказал Генка.
Костя закрыл глаза. Вот и все. Последний шаг за черту, за которой уже не вернуться.
— Молодец, — Громыч протянул руку. — Добро пожаловать.
Они пожали друг другу руки. Генка улыбался, но улыбка была какой-то кривой, неживой.
— За нового бригадира, — сказал Громыч, поднимая рюмку.
Выпили. Коньяк горчил на языке.
***
На обратном пути они не разговаривали. Лёха вёз их в центр, «Волга» плыла по тёмным улицам.
— Ты понимаешь, что сделал? — наконец спросил Костя.
— Понимаю.
— Это же… — Костя не мог подобрать слов. — Это уже не бизнес. Это — банда.
— Это — возможность. — Генка смотрел в окно. — Другой такой не будет.
— Генка, ты будешь… выбивать деньги. Ломать людям руки. Как Сычёву.
— Не обязательно. — Голос стал жёстче. — Я бригадир. Я решаю. Можно и по-другому.
— Ты в это веришь?
Гена только плечом дёрнул.
Лёха остановился на перекрёстке.
— Тебе куда, Костя?
— Здесь выйду.
Он вышел из машины. Гена опустил стекло.
— Костян. Без обид, да? Это мой выбор. Ты занимайся своим делом, я — своим.
— Без обид.
«Волга» уехала. Костя стоял на углу и провожал её взглядом.
Красные огни растворились в темноте. Как и Генка — тот Генка, которого он знал двадцать лет.
Славка позвонил через два дня.
— Костя. Я улетаю.
— Когда?
— Пятнадцатого января. Билет уже есть. Хотел попрощаться.
— Давай встретимся.
— Давай. Где?
— На набережной. Там, где раньше гуляли.
Они встретились вечером у старой ротонды на берегу Волги. Река стояла — замёрзла ещё в ноябре, теперь её не было видно под снегом, только угадывался провал между берегами.
— Холодно, — сказал Славка, кутаясь в шарф.
— Да.
Они стояли рядом и смотрели на тот берег. За спиной мерцали огни Самары.
— Генка знает? — спросил Костя.
— Я ему звонил. Он… — Славка запнулся.
— Что?
— Сказал «счастливо» и повесил трубку.
Ожидаемо.
— Ты слышал? — спросил Славка. — Про Генку. Что он теперь бригадир.
— Слышал. Был там, когда предлагали.
— И что думаешь?
Костя уставился на лёд. Потом сказал:
— Думаю, что потерял его. Уже давно. Просто не хотел признавать.
Славка снял очки, протёр их — они запотели от его дыхания.
— Я тоже. — Он надел очки обратно. — Знаешь, я всё думаю… может, это мы виноваты? Ну, в том, что он стал таким?
— Почему мы?
— Не знаю. Может, надо было раньше сказать. Остановить. Или… — Славка махнул рукой. — Да ерунда. Он сам выбрал. Мы все выбираем.
Ветер гнал позёмку по льду.
— Я тебе адрес оставлю, — сказал Славка. — В Нью-Йорке. Когда устроюсь — напишу.
— Хорошо.
— И если что… ну, ты знаешь. Предложение в силе.
— Спасибо, Славка.
— Береги себя. — Славка повернулся к нему. — И Лену. Она хорошая. Не потеряй её из-за всего этого.
— Постараюсь.
Славка протянул руку — Костя пожал её.
— Увидимся, — сказал Славка.
— Увидимся.
Но оба знали, что вряд ли.
Маша позвала его поговорить на следующий вечер.
Они сидели в подсобке — пустой после последнего сеанса. На столе стояли две давно остывшие чашки чая.
— Я должна тебе кое-что рассказать, — сказала Маша. — Давно должна была.
— Слушаю.
Она потёрла переносицу. Собиралась с мыслями.
— Мой бывший муж, — начала она. — Вадим. Мы развелись три года назад.
— Ты говорила.
— Да. Но не говорила почему. — Она уставилась в чашку. — Он играл. В карты, в автоматы, во что угодно. Проигрывал всё. Зарплату, мои деньги, вещи из дома. Потом стал занимать.
— У кого?
— Сначала у друзей, у родни. А потом — у людей Громыча.
Костя сглотнул.
— Громыча?
— Да, — Маша подняла голову. — Он занял пятьдесят тысяч рублей. Это было ещё до инфляции — большие деньги. Проиграл за месяц. Всё.
— И что потом?
— Потом он сбежал. — Голос стал глухим. — Ночью, пока мы спали. Собрал вещи и исчез. Оставил записку: «Простите, не могу». И всё.
Костя ждал.
— А долг остался, — продолжила Маша. — Громыч прислал людей. Сказал — отвечает семья. Жена, сын. Если не вернём — будут проблемы.
— Но это же… незаконно.
— Костя, — Маша грустно улыбнулась. — Ты правда думаешь, что их волнует закон?
Нет. Он так не думал.
— Я продала всё, что могла, — сказала Маша. — Квартиру, машину, мамины украшения. Половину выплатила. Остальное — в рассрочку. Каждый месяц отдаю понемногу. Уже два года.
— И устроилась к нам…
— Потому что вы под Громычем. — Она опустила глаза. — Я думала, может, смогу как-то… договориться. Или хотя бы быть ближе. Знать, что происходит.
Костя смотрел на неё — на усталое лицо, седину в волосах, руки, сжимающие чашку.
— Почему не сказала раньше?
— А что бы изменилось? — Она пожала плечами. — Ты бы меня уволил? Или пожалел? Ни то, ни другое мне не нужно. Нужна работа. И время.
— Сколько ещё?
— Полгода. Может, год. — Она провела пальцем по краю чашки. — Громыч знает, что я здесь. Он не против. Говорит, что пока я плачу, претензий нет.
— А если перестанешь?
Маша не ответила. Только взглянула на него — и этого было достаточно.
— Я могу помочь, — сказал Костя. — У нас есть деньги. Немного, но…
— Нет, — она покачала головой. — Это мой долг. Я справлюсь сама.
— Маша…
— Костя, — она положила руку ему на плечо. — Спасибо. Правда. Но не надо. Ты и так… у тебя всего хватает.
Он хотел возразить, но понял, что она права. Хватает. Ещё как.
— Почему ты рассказала об этом сейчас?
— Потому что ты пытался выйти. — Маша слегка улыбнулась. — Я видела. С этим ментом, Зотовым. Ты искал выход.
— И не нашёл.
— Да. — Она отвела взгляд. — Но это не значит, что выхода нет. Просто мы его ещё не видим.
— Ты в это веришь?
Маша отвернулась к окну. Потом сказала:
— Я верю, что мой сын вырастет. Что он не будет жить так, как мы. Что у него будет другая жизнь. Это меня поддерживает.
— А что должно поддерживать меня?
— Не знаю, — она встала. — Это ты должен решить. Не я.
Она ушла. Костя остался сидеть в пустой подсобке.
Зрители разошлись, улицы опустели. Город засыпал.
А он сидел и думал о Маше — о том, что она тащит на себе уже два года. Генка ушёл туда, откуда не возвращаются. Славка улетает через месяц. А он остаётся. Здесь. В этом болоте.
Выход есть. Просто они его не видят.
Или выхода всё-таки нет.
Он не знал. И от этого незнания становилось страшнее всего.
