Андрей вернулся в воскресенье вечером — измотанный, но с улыбкой на лице.
— Ну как вы тут? — он крепко обнял Елену прямо в дверях, не отпуская. — Выжили?
— Выжили, — она улыбнулась. — Даже пироги пекли.
— Пироги?!
— С вишней! — Маша выскочила из комнаты и повисла на отце. — Папа, папа, тётя Лена меня научила! Почти как у мамы получилось!
Андрей посмотрел на Елену поверх Машиного плеча — в его взгляде было столько благодарности, что она отвела глаза.
— А Костя? — тихо спросил он.
— Пойдём на кухню. Расскажу.
Сидели за столом, пили чай. Маша убежала смотреть мультики, Костя закрылся у себя — но без хлопанья дверью и демонстративной злости.
— Он плакал ночью, — рассказывала Елена. — Я случайно увидела. Фотография Иры стояла рядом.
Андрей стиснул челюсти.
— Он до сих пор… Я думал, ему стало лучше.
— Стало. По-своему. — Она накрыла его руку своей. — Утром мы разговаривали. В парке. Он спросил, люблю ли я тебя. Машу. И его.
— И что ты ответила?
— Правду. Что тебя и Машу — да. А его — хочу полюбить. Если он позволит.
Андрей смотрел на их руки — переплетённые пальцы.
— Он сказал: «Может, потом», — добавила Елена. — Это немного. Но это шаг.
— Это огромный шаг, — Андрей поднял глаза. — Ты не представляешь. Он три года ни с кем не разговаривал. Ни со мной, ни с психологом, ни с бабушкой. Замкнулся. А тут…
— Может, ему нужен был кто-то чужой. Не член семьи. Кто-то, кто тоже знает, каково это — когда земля уходит из-под ног.
— Ты не сломлена.
— Была. Месяц назад — была. — Она улыбнулась. — А теперь — восстанавливаюсь. Благодаря тебе.
Он притянул её к себе и поцеловал — медленно, нежно.
— Спасибо, — прошептал он. — За всё.
Неделя прошла спокойно. Почти идиллия.
Елена приходила к Фоменко через день — готовила ужин, помогала Маше с уроками, просто была рядом. Костя по-прежнему держался в стороне, но уже не огрызался. Иногда выходил из комнаты, садился на кухне и слушал их разговоры. Не вмешивался, но был рядом.
— Прогресс, — говорил Андрей. — Небольшой, но прогресс.
В пятницу всё изменилось.
Звонок раздался в обед, когда Елена была на работе.
— Елена Васильевна? — незнакомый женский голос, официальный тон. — Это инспектор Соколова, отдел по делам несовершеннолетних. Вам удобно говорить?
Пол качнулся под ногами.
— Да. Что случилось?
— К нам поступило обращение. Касательно детей Фоменко — Константина и Марии. Вы знакомы с этой семьёй?
— Да. Я… — она запнулась. — Я встречаюсь с их отцом.
— Понятно. — Секунда молчания. — Елена Васильевна, нам нужно с вами побеседовать. Когда вы можете подъехать в отдел?
— Подождите. Какое обращение? От кого? Что происходит?
— Я не могу сказать по телефону. Приезжайте сегодня в пять, если сможете. Адрес: улица Советская, дом восемь.
Гудки.
Елена стояла с телефоном в руке, не в силах пошевелиться.
Обращение. Отдел по делам несовершеннолетних. Дети Фоменко.
Тамара Павловна. Больше некому.
Андрею она позвонила сразу.
— Что?! — его голос стал резким. — Какой отдел? Какое обращение?!
— Не знаю. Сказали — приехать в пять. Андрей, это ведь Тамара Павловна, да?
— Не знаю. Но я узнаю. — Он выдохнул. — Лена, не волнуйся. Мы разберёмся.
— Если она написала, что я… что мы…
— Ничего она не может написать. Ты — взрослая женщина, я — взрослый мужчина. Мы не совершили ничего противозаконного.
— Но дети…
— С детьми всё в порядке. Они живут со мной, они здоровы, учатся, не голодают. Никаких оснований для вмешательства нет.
— Андрей, я боюсь.
— Я тоже. Но мы справимся. Вместе.
В пять часов Елена сидела в кабинете инспектора Соколовой — немолодой женщины с усталыми глазами и папкой на столе.
— Спасибо, что пришли, — Соколова открыла папку. — Я буду с вами откровенна. К нам поступило заявление от Ельцкой Тамары Павловны, бабушки несовершеннолетних Фоменко. Она утверждает, что их отец ненадлежащим образом исполняет родительские обязанности.
— Это неправда.
— Я не закончила, — Соколова подняла руку. — В заявлении указано, что отец оставляет детей на попечении посторонних лиц, а именно вас. Что дети находятся в стрессовом состоянии из-за присутствия в семье чужой женщины. Что у старшего сына — Константина — наблюдаются признаки психологической травмы.
— Костя пережил смерть матери три года назад. Конечно, у него психологическая травма. Но это не связано со мной.
— Бабушка считает иначе.
Елена сжала руки на коленях.
— Тамара Павловна не принимает тот факт, что Андрей — её зять — строит новую жизнь. Она хочет, чтобы он вечно горевал. Но это нездорово. И для него, и для детей.
— Это ваше мнение.
— Это правда!
Соколова вздохнула. Закрыла папку.
— Елена Васильевна, я вижу десятки таких ситуаций. Развод, новые отношения, бабушки-дедушки, которые считают, что знают лучше. В большинстве случаев — ничего криминального. Просто… семейные конфликты.
— Так и есть.
— Но я обязана проверить. Поговорить с детьми, с отцом, с вами. Составить заключение. Таковы правила.
— И что будет?
— Если всё в порядке — ничего. Заявление отклонят. Если нет… — она не договорила. — Но давайте не будем загадывать. Расскажите мне о ваших отношениях с семьёй Фоменко.
Елена рассказала. Всё — как познакомились, как начали встречаться, как Маша её полюбила, как Костя постепенно оттаивает. Соколова слушала, делала пометки.
— А в прошлые выходные? — спросила она. — Вы оставались с детьми одни?
— Да. Андрей был на конференции.
— Бабушка могла присмотреть?
— Они поругались. Она с ним не разговаривает.
— Из-за вас?
— Да.
Соколова кивнула. Что-то записала.
— Спасибо за откровенность. Я свяжусь с вами после разговора с остальными.
Вечером они сидели на кухне у Андрея — втроём с Зиной, которую Елена позвала для моральной поддержки.
— Вот же стерва! — Зина стукнула кулаком по столу. — Опеку натравить! Это ж надо додуматься!
— Она права, — устало сказал Андрей. — Любой гражданин может обратиться, если считает, что детям угрожает опасность.
— Какая опасность?! Что их накормят пирогами?!
— Зина, — Елена положила руку ей на плечо. — Не кричи. Дети услышат.
Маша спала. Костя был у себя — но двери в этой квартире тонкие.
— Что будем делать? — спросила Елена.
— Ждать, — Андрей потёр лицо. — Соколова завтра придёт сюда. Посмотрит, как мы живём. Поговорит с детьми. Потом — заключение.
— А если…
— Никаких «если» не будет, — он посмотрел на неё. — Я хороший отец. Дети здоровы, накормлены, любимы. Никто их у меня не отберёт.
— А я? — тихо спросила Елена. — Может, мне… отступить? Пока всё не уляжется?
— Нет! — Андрей схватил её за руку. — Нет. Я не позволю ей манипулировать нами. Если мы сейчас отступим, она поймёт, что это работает. И будет давить снова и снова.
— Он прав, — кивнула Зина. — Стоит дать слабину — сожрут.
— Но дети…
— С детьми всё в порядке, — Андрей сжал её пальцы. — Маша тебя обожает. Костя… Костя впервые за три года начал открываться. Благодаря тебе. Ты — не проблема. Ты — решение.
Елена смотрела на него — на упрямую складку между бровями, на усталые глаза, на сжатые губы.
— Хорошо, — сказала она. — Я не отступлю.
Соколова пришла в субботу утром.
Осмотрела квартиру — чисто, уютно, на холодильнике детские рисунки. Заглянула в комнаты — у Маши розовые стены и миллион игрушек, у Кости постеры с музыкантами и компьютер.
— Можно поговорить с детьми? — спросила она. — Наедине.
Андрей кивнул.
Сначала — Маша. Вышла через десять минут, как всегда весёлая.
— Тётя спрашивала про тётю Лену! — сообщила она. — Я сказала, что тётя Лена хорошая и печёт пироги!
Потом — Костя. Его не было полчаса.
Елена сидела на кухне, сцепив руки. Что он говорит? Что он скажет? Он же ненавидит её — или уже нет? Или снова да?
Дверь открылась. Костя вышел с непроницаемым лицом. Прошёл мимо, не глядя, и закрылся у себя.
Соколова появилась следом.
— Спасибо, — сказала она Андрею. — Я свяжусь с вами на следующей неделе.
— И что? — не выдержала Елена. — Что вы решили?
Соколова посмотрела на неё — внимательно, оценивающе.
— Пока ничего. Мне нужно обработать информацию. Поговорите с бабушкой ещё раз.
— Что сказал Костя?
— Этого я вам сказать не могу. До свидания.
Ушла.
Елена повернулась к Андрею.
— Что теперь?
— Ждём.
Ожидание оказалось невыносимым.
Воскресенье тянулось бесконечно. Понедельник был ещё хуже. Елена не могла сосредоточиться на работе, ей кусок в горло не лез, по ночам она ворочалась без сна. Всё время думала: что сказал Костя? Что он сказал?
Во вторник вечером позвонил Андрей.
— Соколова была у Тамары Павловны. Потом звонила мне.
— И?
— И… — он замолчал. Елена слышала его дыхание в трубке. — Заявление отклонено. Оснований для вмешательства нет.
Ноги стали ватными. Елена сползла по стене прямо на пол в коридоре.
— Правда?
— Правда. Соколова сказала, что с детьми всё в порядке. Особенно отметила, что Костя… — голос Андрея дрогнул. — Что Костя впервые за три года заговорил о будущем. О том, что хочет, чтобы в семье всё было хорошо.
— Он так сказал?
— Так сказал. И ещё сказал… — Андрей замолчал.
— Что?
— Что тётя Лена — нормальная. И что он не против, если она будет приходить.
Елена закрыла глаза. Слёзы — сами, без спроса.
— Лена? Ты плачешь?
— Да. От счастья.
— Тогда плачь. — Она слышала, как он улыбается. — Я тоже хочу. Но мужикам не положено.
— Глупости. Плачь сколько хочешь.
Они слушали дыхание друг друга в трубке — вместе, близко. Как будто рядом.
— Я люблю тебя, — сказал он.
— Я тоже тебя люблю.
Вечером Елена пришла к Фоменко.
Маша, как всегда, бросилась её обнимать. Андрей поцеловал её — при детях, и ему было всё равно.
А потом из комнаты вышел Костя.
Остановился в дверях. Смотрел на неё — всё ещё настороженно, но уже без прежней злости.
— Привет, — сказал он.
— Привет.
Секунда тишины.
— Пироги будут? — спросил он. — Маша уже достала. Хочу попробовать.
Елена улыбнулась.
— Будут.
Костя кивнул. Ушёл к себе.
Андрей обнял её сзади, уткнулся лицом в волосы. Маша дёргала его за руку, требуя внимания. Где-то в комнате Костя включил музыку — негромко, фоном.
Обычный вечер. Почти семейный.
Может, с этого всё и начинается.
