Глава 6. Гостья
Игорь не звонил два дня.
Инна понимала — он с дочерью. Наверстывает упущенное. Гуляет, разговаривает, просто смотрит на неё. Это важно. Это правильно.
Но молчание скреблось изнутри, как мышь в стене.
Она работала — ночные эфиры, звонки, чужие проблемы. Приходила домой под утро, падала в кровать, спала урывками. Просыпалась — и первым делом хватала телефон.
Ничего.
На третий день не выдержала.
«Как дела?» — написала в мессенджер. Простое сообщение. Нейтральное. Пальцы дрожали, пока набирала.
Ответ пришёл через час: «Всё хорошо. Соня здесь. Завтра у неё конкурс — танцы. Извини, что молчал. Позвоню вечером».
Конкурс. Танцы. Нормальная жизнь нормального отца.
Инна отложила телефон и уставилась в потолок. Трещина в штукатурке тянулась от люстры к углу — мама всё собиралась заделать, да так и не успела.
Вечером он не позвонил. Написал: «Прости, репетиция затянулась. Завтра — точно».
Завтра.
Всегда — завтра.
***
Суббота. Инна проснулась в девять — непривычно рано для человека, который ложится в пять. Лежала, слушая, как за окном орёт соседский петух. Кто держит петуха в центре Саратова — загадка, но этот горлопан будил её каждое утро с детства.
За окном — солнце. Редкость для конца октября. Небо — высокое, промытое ночным дождём.
Она оделась — джинсы, свитер, старая мамина куртка с вытертыми локтями — и вышла.
Саратов в субботу утром — сонный, неторопливый. Бабушки с клетчатыми сумками тащились к рынку. Мужик в трениках выгуливал таксу, которая упиралась всеми четырьмя лапами. Из пекарни на углу тянуло ванилью и подгоревшим тестом.
Инна шла без цели — куда ноги несут.
Ноги принесли на набережную.
Конечно. Куда ещё?
Она села на скамейку — чугунную, с завитушками, покрашенную в сотый раз и всё равно облупившуюся. Достала телефон. Никаких сообщений. Убрала обратно.
Волга блестела на солнце — холодный металлический блеск. Рыбак в лодке застыл посреди реки, как нарисованный. Пахло водой, прелыми листьями и чем-то горьким — кто-то жёг костёр на том берегу.
— Мама, смотри! Утки!
Детский голос. Звонкий, радостный.
Инна повернула голову — и тело отреагировало раньше разума. Желудок сжался. Во рту стало сухо.
Девочка лет десяти стояла у парапета, показывая рукой на воду. Тёмные волосы, заплетённые в косу. Розовая куртка с нашивкой единорога. На ногах — белые кроссовки, уже заляпанные грязью.
Рядом — женщина. Элегантное пальто цвета верблюжьей шерсти, каблуки, идеальная укладка. Ни единого волоска не выбивается.
Вера.
Инна вжалась в спинку скамейки. Они были в тридцати метрах — не видели её. Вера что-то говорила дочери, улыбалась. Соня смеялась, подпрыгивала, тянула мать за рукав.
— Пойдём ближе! Хочу их покормить!
— Сонечка, у нас нет хлеба.
— Тогда купим! Вон там, видишь? Тётенька с булками!
Голос девочки — звенящий, беззаботный. Голос ребёнка, которого любят. Которому хорошо.
Они пошли к лотку — мимо скамейки, где сидела Инна. Ближе. Ещё ближе. Каблуки Веры цокали по плитке. Кроссовки Сони шлёпали вразнобой.
Инна опустила голову. Уставилась на свои руки — костяшки побелели от того, как она вцепилась в край скамейки.
— …и папа сказал, что придёт на конкурс, — говорила Соня. — Правда придёт? Точно-точно?
— Конечно, солнышко. Он обещал.
— А потом мы пойдём есть мороженое? Как раньше? Втроём?
Пауза. Шаги замедлились.
Инна рискнула поднять глаза.
Вера остановилась в двух шагах. Смотрела на дочь — и лицо её на секунду стало другим. Усталым. Настоящим.
— Посмотрим, — сказала она мягко. — Папа, может быть, занят.
— Он всегда занят. — Соня надула губы. — Почему вы с папой больше не живёте вместе?
Вера присела — прямо на корточки, не заботясь о пальто и луже рядом.
— Мы с папой всё ещё тебя любим. Оба. Очень-очень. — Она взяла дочь за руки. — Просто иногда взрослые… не могут жить вместе. Это не значит, что кто-то плохой. Или что ты виновата.
— Я знаю, что не виновата. — Соня смотрела серьёзно, по-взрослому. — Но я всё равно скучаю.
— Я тоже, маленькая. — Голос Веры дрогнул. — Я тоже.
Они обнялись — прямо посреди набережной, под холодным октябрьским солнцем. Две фигуры — большая и маленькая. Мать и дочь.
Инна смотрела — и не могла отвести глаз.
Соня. Живая, настоящая девочка. Тёмные волосы — как у него. Привычка склонять голову набок — как у него. И глаза, когда она повернулась…
Серые. С тёмным ободком вокруг радужки.
Его глаза.
В висках застучало. Горло сжалось.
«Моему было бы пятнадцать».
Мысль пришла сама — непрошеная, безжалостная.
Пятнадцать лет. Подросток. Выше неё, наверное. С ломающимся голосом и прыщами на лбу. Может, любил бы футбол. Или шахматы. Или играл бы на гитаре — Игорь всегда хотел научиться.
Она никогда не узнает.
Потому что не дала ему шанса.
Вера выпрямилась, взяла Соню за руку.
— Идём за хлебом. Покормим твоих уток.
Они двинулись к лотку. Соня оглянулась — случайно, просто так — и на секунду её взгляд скользнул по Инне.
Серые глаза. Чистые, ясные. Ничего не знающие.
Инна отвернулась первой. Уставилась на воду, на лодку рыбака, на что угодно — только не на эту девочку.
Когда снова посмотрела — они уже стояли у парапета, бросая уткам куски булки. Соня смеялась — громко, заливисто. Вера придерживала её за капюшон, чтобы не перегнулась через ограду.
Счастливая картинка. Семейная.
Инна встала и пошла прочь. Быстро. Почти бегом.
***
Она не помнила, как добралась до дома. Не помнила, как поднялась на этаж, как открыла дверь. Помнила только лицо девочки — серьёзное, открытое, живое.
Телефон зазвонил. Игорь.
Она смотрела на экран, пока звонок не сбросился. Потом — снова. Опять сбросила.
Сообщение: «Инна? Ты в порядке?»
Набрала: «Да. Просто была занята. Перезвоню».
Через минуту он позвонил снова.
— Привет! — Голос счастливый, звенящий. Давно она не слышала его таким. — У Сони сегодня конкурс. Через три часа. Хочешь прийти?
Инна закрыла глаза. Перед внутренним взором — девочка с косой. Улыбка. Серые глаза.
— Я… не знаю.
— Почему? — Удивление. — Я хочу вас познакомить. Рано или поздно придётся, так почему не сейчас?
— Игорь…
— Слушай, понимаю, это странно. — Он говорил быстро, взахлёб. — Но Соня — часть моей жизни. Главная часть. Если между нами что-то… если мы вместе… она тоже будет частью этого.
Вместе. Мы.
Слова — тёплые, обещающие. Слова, которых она ждала пятнадцать лет.
— Нет. — Голос вышел хриплым. — Извини. Не могу.
— Почему? — Теперь в его голосе — тревога.
— Мне… нехорошо. — Она потёрла переносицу. — Голова болит. Кажется, давление.
— Хочешь, приеду?
— Нет! — Слишком резко. Она заставила себя говорить мягче: — Нет, не надо. Иди к дочери. Это важнее.
Молчание. Она почти слышала, как он хмурится.
— Инна, что происходит?
— Ничего. Правда. Просто… устала.
— Ты избегаешь меня?
— Нет. Конечно, нет. — Ещё одна ложь. Сколько их уже? — Просто день неудачный. Позвони после конкурса, ладно?
Он вздохнул.
— Ладно. Выздоравливай. Я позвоню.
— Удачи Соне.
— Спасибо. — Голос потеплел. — Она тебе понравится. Когда познакомитесь.
«Когда познакомимся, — подумала Инна. — Если».
— Пока.
— Пока.
Она положила телефон на стол и уронила голову на руки.
***
Марина приехала без предупреждения — просто позвонила в дверь в шесть вечера.
— Я сейчас войду, — сказала она вместо приветствия. — И ты мне всё расскажешь. Не спорь.
Инна посторонилась, пропуская её.
Марина выглядела… не как обычно. Никакого макияжа, волосы в растрёпанном хвосте. Под глазами — тени. В руках — пакет из супермаркета.
— Ты сама-то в порядке? — спросила Инна.
— Нет, — отрезала Марина. — Но сначала — ты.
Она прошла на кухню, выгрузила из пакета бутылку вина, сыр, хлеб. Достала штопор из ящика — знала, где лежит, с институтских времён.
— Мне нельзя, — сказала Инна. — Эфир в полночь.
— Полбокала можно. — Марина разлила вино. — Садись.
Они сели друг напротив друга. За окном темнело — быстро, по-осеннему. Фонарь во дворе мигнул и загорелся жёлтым.
— Ты не отвечала на сообщения, — сказала Марина. — Весь день. Я думала, ты…
— Что — я?
— Не знаю. — Она отпила вино. — Сделала что-нибудь глупое.
— Например?
— Например, сбежала в Москву. Опять.
Инна покачала головой.
— Не сбежала. Пока.
— Тогда что?
Инна взяла бокал, покрутила в руках. Вино было тёплым — Марина не охладила.
— Я видела её. — Голос сел. — Соню. Его дочь.
Марина замерла.
— Где?
— На набережной. Случайно. Они с Верой кормили уток.
— И?
— И ничего. — Инна отхлебнула вина — слишком много, обожгло горло. — Смотрела на неё и думала о том, кого нет.
Марина не ответила. Просто ждала.
— Ей десять. — Инна говорила, глядя в стол. — Косичка. Розовая куртка. Улыбается — точь-в-точь как он. А глаза…
— Инка.
— А моему было бы пятнадцать. — Она подняла голову. — Пятнадцать, Марин. Почти взрослый человек. И я смотрю на эту девочку и думаю: может, мой тоже любил бы танцы? Или музыку? Или что-то совсем другое?
Марина поставила бокал.
— Хватит.
— Что — хватит?
— Хватит себя казнить. — Голос жёсткий, незнакомый. — Ты делаешь это пятнадцать лет. Я смотрю на это пятнадцать лет. И мне тошно.
Инна отшатнулась.
— Тебе тошно?
— Да. Мне. — Марина встала, прошлась по кухне. Остановилась у окна, спиной к Инне. — Знаешь, почему я сегодня такая? Почему без макияжа, без причёски, как курица драная?
— Почему?
— Потому что вчера ходила к врачу. — Она не оборачивалась. — Очередной. Олег настоял. Думал, может, новые технологии, новые методы…
— Марин…
— И врач сказал то же, что все остальные. — Голос ровный, почти спокойный. — Нет. Не будет. Никогда. — Она обернулась. Глаза сухие, но что-то в них… — И я вышла из клиники и думала: почему? Почему у алкоголичек из подворотни по пять детей, а у меня — ни одного? Почему я сделала всё правильно — не курила, не пила, предохранялась, ждала подходящего момента — и вот так?
Инна молчала. Не находила слов.
— А потом подумала о тебе. — Марина вернулась к столу, села. — И стало ещё хуже. Потому что ты — ты могла. Могла родить. У тебя был шанс. И ты его…
— Убила.
— Не дай мне договорить так! — Марина стукнула ладонью по столу. — Ты — не убила. Ты приняла решение. В двадцать лет, одна, без поддержки. Это не одно и то же, чёрт возьми!
— Тогда почему ты злишься?
— Потому что ты не живёшь! — Марина смотрела на неё в упор. — Пятнадцать лет — не живёшь. Наказываешь себя, виноватишься, страдаешь. И никому от этого не лучше — ни тебе, ни мне, ни тому ребёнку, которого нет!
Тишина. Фонарь за окном мигнул — раз, другой — и снова загорелся ровно.
— Ты мне завидуешь, — сказала Инна тихо. — Что у меня хотя бы был выбор.
Марина откинулась на спинку стула. Закрыла глаза.
— Да, — сказала она. — Иногда — да. Ненавижу себя за это, но — да.
Они молчали долго. Вино в бокалах остывало. Где-то за стеной сосед включил телевизор — приглушённые голоса, смех.
— Мы обе — дуры, — сказала вдруг Марина.
Инна моргнула.
— Что?
— Дуры. — Марина открыла глаза. В них — усталость и что-то похожее на улыбку. — Сидим, страдаем. Ты — что сделала. Я — что не могу. А жизнь идёт мимо. И мужики ждут.
— Какие мужики?
— Твой — на конкурсе у дочери. Мой — дома, с ужином. Он, между прочим, котлеты жарит. Олег и котлеты — представляешь?
Инна фыркнула — неожиданно для себя.
— Олег? Который яичницу сжигает?
— Он самый. Сказал: «Ты расстроена, я приготовлю». Я ушла, пока он дом не спалил.
Инна засмеялась — хрипло, сквозь комок в горле, но засмеялась. Марина тоже. Они смеялись вместе — как в институте, как в школе, как тогда, когда всё было просто.
Потом смех стих. Остались двое — за кухонным столом, с бокалами дешёвого вина.
— Ты должна рассказать ему, — сказала Марина. Голос мягкий, без давления. — Не потому что я требую. Потому что иначе — не получится.
— Я знаю.
— Когда?
Инна посмотрела в окно. Город за стеклом — огни, машины, жизнь.
— Завтра. После конкурса. Когда он освободится.
— Ты уверена?
— Нет. — Инна повернулась к подруге. — Но я сделаю это. Хватит бегать.
Марина кивнула. Потом встала, обошла стол, обняла её — крепко, молча, как тогда, в той клинике пятнадцать лет назад.
— Я рядом, — сказала она в макушку. — Что бы ни случилось.
— Знаю.
Они простояли так минуту, две. Потом Марина отстранилась.
— Мне пора. А то Олег точно спалит кухню.
— Иди. — Инна улыбнулась. — И спасибо. За всё.
— Дура, — беззлобно сказала Марина. — Позвони завтра. Обязательно.
— Позвоню.
Дверь закрылась. Шаги на лестнице — и тишина.
Инна вернулась на кухню. Убрала бокалы, закрыла бутылку. Посмотрела на телефон.
Сообщение от Игоря — полчаса назад: «Соня заняла второе место! Счастья полные штаны. Отмечаем пиццей. Жаль, что тебя не было».
Она набрала ответ. Пальцы не дрожали — впервые за весь день.
«Поздравляю! Горжусь ею. Завтра нам надо поговорить. Это важно. Приходи ко мне, часов в шесть?»
Отправила.
Ответ пришёл через минуту: «Конечно. Всё в порядке?»
Инна смотрела на экран. Два варианта ответа: соврать или сказать правду.
Хватит врать.
Написала: «Расскажу при встрече. Ничего смертельного. Просто разговор, который давно нужен».
«Загадками говоришь. Но ладно. В шесть буду. Спокойной ночи».
«Спокойной ночи, Игорь».
Она положила телефон и выпрямилась.
Завтра.
Завтра она скажет правду. Всю — от первого до последнего слова. Про беременность, про страх, про клинику, про то, как сбежала и почему не вернулась.
Он или простит — или уйдёт.
Но по крайней мере, ложь закончится.
Инна выключила свет на кухне и пошла готовиться к эфиру. Через четыре часа — работа. Чужие голоса, чужие проблемы, чужая боль.
А завтра — своя.
