— Вер, ты заедешь? У меня опять кран этот, в ванной. Капает и капает, я ночью заснуть не могу.
— Мам, я на работе до шести. Потом заеду.
— А пораньше никак? Я тут одна сижу, нога не разгибается, до магазина дойти не могу. Вчера полбатона осталось и банка тушёнки.
— Мам, я привезу. Потерпи до вечера.
— Ниночке позвони, пусть хоть она позвонит. Мне голос её услышать, и то легче станет.
Вера положила трубку, поставила телефон экраном вниз на стол и полминуты смотрела в окно. За стеклом по парковке бродила рыжая кошка, обнюхивала колёса. Потом Вера допила остывший чай, сполоснула кружку и пошла работать.
Нине она не позвонила.
***
Мать сломала шейку бедра в ноябре. Вышла выбросить мусор, ступенька обледенела, и вот — операция, штифт, четыре дня в палате с крикливой соседкой, потом выписка и два месяца, когда без посторонней помощи даже до туалета не добраться.
Вера ездила каждый день. Утром — на работу, вечером — к матери. Костя, муж, первые две недели возил на машине, потом стал молча оставлять ключи на тумбочке в прихожей. Вера садилась за руль сама. Парковалась у материнской пятиэтажки, поднималась на четвёртый без лифта с пакетами, открывала своим ключом.
— А, это ты, — говорила мать из комнаты. Не «здравствуй», не «спасибо», а вот так — «это ты». Как будто ждала кого-то другого.
Вера разбирала продукты, ставила варить суп, протирала пол в ванной, вытирала разводы от капающего крана. Мастера вызвать мать отказывалась — чужой мужик в доме, нет уж.
— Ниночкин муж бы починил. Он хозяйственный был, руки откуда надо.
Ниночкин муж, бывший, жил в другом городе, с другой семьёй, и к бывшей тёще не приезжал последние лет восемь. Но матери это не мешало.
***
В детстве всё было просто и понятно. Нина — младшая, красивая, лёгкая. Родилась, когда Вере уже исполнилось пять, и мать будто вздохнула с облегчением: наконец-то, настоящая дочка.
Вера не придумывала, не накручивала себе. Были конкретные вещи, которые она помнила спокойно, без надрыва, как помнят расписание уроков или номер старого телефона.
Мать заплетала Нине косу каждое утро, медленно, с приговорками, подбирала ленты под платье. Вере говорила: сама уже большая, расчёска на полке. Мать ходила на все Нинины концерты в музыкальной школе — Нина играла на фортепиано, и мать сидела в первом ряду, выпрямив спину. На родительские собрания Веры мать ходила через раз, а когда ходила, потом пересказывала отцу только замечания.
Однажды, классе в шестом, Вера принесла домой четвёрку по математике. Контрольная была сложная, половина класса получила двойки.
— Четыре? — мать мельком глянула на тетрадь. — А Ниночка вон пятёрку по музыке получила. Покажи, Ниночка.
— Мам, это другое, — сказала Вера. — Там контрольная была, Марьиванна сказала, что…
— Я поняла, Вер. Молодец. Иди ужинать.
Нина тогда потянула Веру за рукав в коридоре.
— Вер, не обижайся. Мамка просто… ну, она такая.
— Я не обижаюсь, — сказала Вера. И не обижалась. Правда. Просто перестала показывать оценки.
Нина, к слову, тоже страдала от этой любви — только по-другому. Мать душила её вниманием, контролировала каждый шаг, ревновала к подружкам. Нина позже призналась, уже взрослая: «Я уехала не от тебя, Вер. Я от неё уехала. Мне дышать рядом с ней нечем было». Вера тогда подумала — а мне было чем? Мне-то она воздуха не давала вообще, ни хорошего, ни плохого.
Отец разницы не делал. Приходил поздно, ел молча, перед сном заглядывал к обеим — сначала к Нине, потом к Вере.
— Ну что, воин, — говорил он Вере, присаживаясь на край кровати. — Как день прошёл?
— Нормально, пап.
— Вот и хорошо.
Больше ничего не спрашивал, но эти полминуты были только её. Умер, когда Вере было двадцать семь. После похорон мать как-то разом постарела и вцепилась в Нину ещё крепче. Нина к тому времени уже заканчивала институт, собиралась замуж, глаза горели.
— Ниночка у нас талантливая, — говорила мать знакомым. — Музыкантша, умница. А Вера — Вера у нас надёжная.
Надёжная. Вот точное слово. Не умная, не красивая, не талантливая — надёжная. Как табуретка.
Нина позвонила в конце февраля. Не матери — Вере, в половине одиннадцатого вечера.
— Привет, Вер. Как мама?
— Ходит уже сама, с палочкой. Через месяц на контроль к хирургу.
— Ну слава богу. Я переживала, думала всё время, просто не могла вырваться. У нас тут Настя болела, потом на работе аврал, ну ты понимаешь…
— Понимаю, — сказала Вера. Голос ровный, без упрёка. Она давно научилась.
— Вер, ты на меня обиделась?
— Нет.
— Точно?
— Точно, Нин. Всё нормально.
— Я маме деньги перевела, двадцать тысяч. Ты проверь, ладно? Она иногда не замечает на карте.
— Проверю.
— Спасибо тебе, Вер. Правда. Я бы без тебя… Мы бы без тебя не справились.
Пауза. Вера ждала. Может, сейчас скажет что-нибудь настоящее, не по сценарию.
— Ладно, целую, давай. Маме привет. Я на неделе ещё позвоню!
Вера положила трубку. Не позвонит, конечно. «На неделе» — это значит никогда.
Костя лежал рядом, читал что-то в телефоне.
— Нинка? — спросил он, не отрываясь.
— Угу.
— Приедет?
— Нет.
— Переводом откупилась?
Вера повернулась на бок, к стене. На обоях у кровати была царапина — Мишка в детстве ковырял. Уже лет семь как хотели переклеить эту стену, всё руки не доходили.
— Она не откупается. Она так устроена, Кость. Ей издалека проще любить.
— А тебе проще молчать и делать вид, что всё в порядке.
— А что ты предлагаешь? Позвонить, наорать? И что изменится?
— Хотя бы пар выпустишь.
— Я не чайник, Кость.
— Вот именно, что чайник. Кипишь внутри, крышечкой прикрылась — и молчишь.
Вера хмыкнула. Это было несправедливо и точно одновременно.
— Ладно, спи давай. Завтра Мишке форму на олимпиаду гладить, я забыла.
— Я поглажу, — Костя погасил экран, положил телефон на тумбочку. — Но разговор не закончен. Ты когда-нибудь скажешь ей, что устала.
— Может быть. Когда-нибудь. Спи.
***
На следующей неделе мать встретила её разговором про соседку.
— Зинка с третьего этажа, представляешь, кошку завела. Рыжую. Та орёт по ночам, я стучу палкой в пол — бесполезно. А Зинка ещё и форточку ей открывает, шерсть летит на мои окна. Я ей говорю через дверь — Зин, имей совесть. А она…
Вера слушала, кивала, раскладывала продукты в холодильник. Кефир, творог, яблоки. Хлеб забыла. Ладно, завтра.
— …и вот я думаю, может, участковому написать? Или это глупость?
— Глупость, мам. Поговори с ней нормально, когда встретишь.
— Я с ней нормально, а она мне — «вы, мол, всё равно не слышите ничего». Намекает, что я глухая. Я-то получше неё слышу. Вон, кран твой капает — слышу прекрасно.
— Мой кран?
— Ну а чей? Ты ж обещала мастера.
— Я обещала. Ты отказалась.
— Потому что чужой мужик в доме. Вера, ну нельзя же так. Попроси Костю своего.
— Костя не сантехник.
Мать поджала губы и замолчала. Включила телевизор, переключила канал, ещё раз, ещё. Вера домыла яблоки, положила в миску.
— Мам, я Нине написала. Она не отвечает вторую неделю. Может, ты ей позвонишь? Тебе она трубку снимет.
— Она занятой человек, Вер. У неё там своя жизнь, Настенька в школу пошла. Нельзя на ребёнка давить.
— Мам, ей сорок лет. Какой ребёнок? Я прошу её приехать хотя бы на неделю, посидеть с тобой, пока я в командировке. Костя один не справится, у него Мишка с олимпиадой.
— А ты не езди в командировку.
— Мам.
— Что «мам»? Нина далеко, ей сложно. А ты рядом.
Вера села напротив, посмотрела, как мать аккуратно ест, придерживая тарелку ладонью. Пальцы бледные, в синих прожилках. Кольцо обручальное давно великовато, болтается.
— Ты кашу сама варила? — вдруг спросила мать. — Другая какая-то. Соли мало.
— Подсолю.
— Нина так делала — с маслом топлёным и щепоткой сахара. Попробуй в следующий раз.
И вот тут Вера не выдержала. Не запланировала, не решила — просто что-то кончилось. Как нитка.
— Нина не делала тебе кашу, мам, — голос вышел тихий, но чужой. — Нина не делала тебе кашу ни разу за последние пять лет. Она тебе двадцать тысяч переводит раз в два месяца и звонит по праздникам. Кашу тебе варю я. Суп варю я. Пол мою я. К врачу записываю я. И ты каждый раз говоришь мне, как бы это сделала Нина.
Мать отставила тарелку. Лицо окаменело.
— Ты что себе позволяешь?
— Я позволяю себе сказать правду, мам. Один раз за сорок пять лет.
— Вот, — мать ткнула пальцем в воздух. — Вот оно. Характер отцовский. Копит-копит, а потом — нате, получите. Нина никогда бы так не…
— Нины здесь нет! — Вера встала, стул проехался по линолеуму с коротким визгом. — Нины нет, мам. Она далеко. Она не придёт. Я — здесь. Каждый день. И меня уже… хватит.
Последнее слово вышло тише остальных. Вера взяла куртку с вешалки и вышла. На площадке постояла, привалившись к перилам. Стенка холодная, краска на батарее вздулась пузырями. Где-то внизу хлопнула подъездная дверь.
Через двадцать минут она вернулась. Мать сидела на том же месте, тарелка с кашей — нетронутая. Телевизор бубнил.
— Мам, давай подсолю.
— Не надо. И так съем.
Вера села. Мать ела молча. Ни слова про Нину, ни слова про отцовский характер. Доела, отодвинула тарелку.
— Давление у меня скачет, — сказала она. — Утром сто пятьдесят было. Таблетку выпила, вроде полегче.
— Какую таблетку?
— Белую.
— Мам, у тебя все таблетки белые. Покажи упаковку.
Мать показала. Вера проверила, записала, напомнила про приём. Обычный вечер. Только между ними что-то сдвинулось — незаметно, как мебель, которую передвинули на пару сантиметров. Вроде всё на месте, а ходишь и цепляешься бедром за угол.
***
В марте мать начала выходить сама — до лавочки у подъезда. Вера стала ездить через день, потом дважды в неделю. Жизнь подвинулась обратно в нормальную колею, Мишка притащил грамоту с олимпиады по физике, Костя наконец записался к зубному.
В один из приездов Вера разбирала антресоль в материнской квартире. Мать попросила достать старый плед — тёплый, верблюжий, ещё отцовский. Плед лежал в глубине, за коробками. Вера вытащила одну, тяжёлую, с надписью «разное» фломастером на боку. Внутри — тетради, пожелтевшие газетные вырезки, рецепты из журнала, перевязанные аптечной резинкой открытки.
И четыре конверта, подписанные материнским почерком: «Вера, 1 класс», «Вера, выпускной», «Вера, свадьба», «Вера, Мишенька».
Внутри каждого — фотография и записка. В конверте про первый класс — снимок, где семилетняя Вера стоит с букетом гладиолусов, серьёзная, в белом фартуке. И записка: «Верочка пошла в школу. Вела себя смело, не плакала. Единственная из всех. Я чуть не расплакалась сама, а она — нет. Сильная девочка».
Вера сидела на табуретке у антресоли и перебирала конверты. «Выпускной» — «Вера в платье, сама шила вместе с Таней, я хотела помочь, она сказала — справлюсь. Справилась. Красивая получилась, я ей не сказала». «Свадьба» — «Верочка выходит за Костю. Парень ничего, тихий, работящий. Она с ним будет как за стеной. Жалко, что я ей мало чего хорошего говорила. Язык не поворачивается, характер дурной, вся в отца».
Последний конверт, «Мишенька»: «Внук. Верин сын. Три четыреста, пятьдесят два сантиметра. Похож на Веру — те же глаза, серьёзные. Надо купить чепчик, я видела в универмаге голубой с вышивкой. Нина сказала — зачем, через интернет закажем. А мне хочется самой выбрать, руками потрогать».
Вера перечитала записку про свадьбу. Потом ещё раз. «Жалко, что я ей мало чего хорошего говорила». Почерк ровный, буквы круглые, «ж» с длинным хвостиком — мать всегда так писала. Вера сунула этот конверт в карман куртки. Остальные положила обратно, закрыла коробку, задвинула на антресоль.
Руки ходили чуть-чуть. Не дрожали — ходили. Разница есть.
Достала плед, стряхнула пыль, отнесла в комнату.
— Нашла?
— Нашла, мам.
— А чего копалась долго?
— Коробки разбирала. Там много всего скопилось, надо бы перебрать.
— Не надо, — мать нахмурилась. — Не лезь туда, я сама потом разберу.
Вера расправила плед на диване. Помолчала. Потом сказала — будто между прочим, будто про погоду:
— Мам, а ты когда-нибудь писала что-нибудь? Ну, вроде дневника.
Мать дёрнула плечом.
— Ерунда какая. Кто я — писательница, что ли? Нет, конечно.
— Ну мало ли. Записки какие-нибудь, заметки.
Мать быстро глянула на неё — цепко, встревоженно — и тут же отвела глаза.
— Чаю поставь. И печенье возьми в шкафу, овсяное. Я тебе оставила, специально не ела.
Мать ни разу в жизни не оставляла ей печенье.
— Спасибо, мам.
— Иди уже.
Вера включила газ, поставила чайник, достала две чашки. Одна — с отколотой ручкой, материнская. Вторая — белая, без рисунка, «гостевая», но Вера пила из неё так часто, что она давно стала просто «Верина».
Конверт в кармане куртки. Надо будет дома положить куда-нибудь. Или не надо. Вера пока не знала.
За окном голуби топтались на жестяном карнизе. Чайник зашумел.
— Вер! — крикнула мать из комнаты.
— Что?
Тихо:
— Ничего. Просто… ты тут?
— Тут, мам.
Она налила кипяток, отнесла чашки. Мать сидела на диване, укутав ноги верблюжьим пледом. За стенкой у соседей работал телевизор.
Вера села, взяла печенье. Суховатое, из пачки.
Они пили чай. Мать прихлёбывала из щербатой чашки, Вера грела ладони о свою. В какой-то момент мать сказала:
— Мишке-то передай — молодец. Третье место — это дело.
Вера чуть не переспросила — откуда знает? Она же не рассказывала сегодня. Видимо, Костя написал. Или Мишка сам. Надо же.
— Передам.
— И пусть заедет как-нибудь. Я ему варенье из черноплодки закрыла, в кладовке стоит. Он в прошлый раз полбанки умял.
— Заедет, мам. Обязательно.
Мать кивнула и замолчала. Смотрела в окно. Пасмурно, ни дождя, ни солнца — так, ничего. Обычный день.
