Перед родами

Дашка качала пустую кроватку и разговаривала с котом.

Тишка — рыжий, обнаглевший до невозможности — лежал прямо на детском матрасике, свесив лапу через прутья, и щурился с видом существа, которое давно всё поняло про этот мир и ничего хорошего для себя не ждёт. Над ним покачивались погремушки — красная рыбка, голубой слон, жёлтый то ли медведь, то ли собака. Даша купила их на рынке за сто двадцать рублей и до сих пор не могла решить.

— Ладно, пусть будет медведь, — сказала она коту. — Ты-то как думаешь?

Тишка зевнул. Пахло от него рыбными консервами и тёплой шерстью — запах, который Даша ни с чем бы не спутала, даже ослепнув.

Квартира была своя — впервые в жизни своя — и от этого всё казалось немного ненастоящим. Светлые стены, высокий потолок, кухня с окном во двор, где росла старая берёза. Детская — крохотная, с застеклённой дверью, через которую гостиная бросала на пол длинный прямоугольник вечернего света. На стене висел календарь, весь исчёрканный красным фломастером. Тридцать один крестик. Оставалось четыре недели, и Даша не то чтобы боялась — она трепетала.

— Ты живая там? — В дверях стоял Костя, прислонившись плечом к косяку. Два часа уже сидишь. Бормочешь. Я начинаю думать, что ты с котом в заговоре.

Даша прищурилась от вспыхнувшего в коридоре света.

— Мечтала.

— О чём?

— О том, какой он будет. Как пойдёт в первый класс. Что ему будет нравиться — рисовать или разбирать будильники. Кем станет.

Костя почесал подбородок. Лицо у него было из тех, которые в двадцать пять выглядят на тридцать, а в сорок будут выглядеть на тридцать — такая вот несправедливость, которую он считал обаянием.

— Много мечтаешь — голова треснет. Вот родится — тогда и будешь. А пока тебе что доктор сказал? Отдыхать.

Он говорил правильные слова, и говорил их правильным голосом, и стоял при этом правильно — руки в карманах, чуть склонив голову, как на рекламе мужских витаминов. Даша привыкла к этому. Она вообще легко привыкала к хорошему. Сиротам это свойственно — хвататься за хорошее обеими руками, даже когда руки уже заняты.

— Слушай, — вдруг спросил Костя, — а ты документы на квартиру куда положила? Я тут порядок навожу, не могу найти.

— В комоде, нижний ящик. Там же и паспорт. А зачем тебе?

— Да так. Надо всё в одном месте держать, мало ли что. — Он улыбнулся, но улыбка получилась чуть быстрее, чем нужно, — из тех, которые человек надевает, прежде чем успевает её почувствовать. Даша этого не заметила. Она в тот момент смотрела на кота.

***

За окном первый снег лёг на берёзу, и ветки стали похожи на белые вены. Ноябрьский закат растёкся по горизонту чем-то медно-рыжим — точь-в-точь Тишкина шерсть, подумала Даша и тут же рассердилась на себя за сравнение.

Ей вспомнился деревенский дом, где прошло детство — короткое, как спичка, и такое же яркое перед тем, как погаснуть. Палисадник с рябиной, мамин приёмник, бубнивший «Маяк», запах парного молока из-под двери хлева. Мама, возвращавшаяся с фермы с гостинцем — обычно это было яблоко, реже — карамелька.

Маленькая Дашка ждала её на подоконнике, рисуя пальцем рожицы на замёрзшем стекле.

Однажды мама не вернулась. Отец — тоже, через три дня.

Бык вырвался из стойла — досталось маме во дворе, а отец полез его утихомиривать, потому что других вариантов у него не было, других вариантов у таких людей никогда не бывает. Фельдшер из райцентра потом сказал, что на рогах были волосы. Дашке этого не говорили, конечно. Она узнала позже, случайно — из разговора воспитательниц, которые думали, что она спит.

Приёмные родители, из деревни, с фермой и тринадцатью коровами. Ей было шесть, когда их не стало. Тётка с дядькой прибрали хозяйство к рукам, Дашку — обратно в систему. Впрочем, двоюродная сестра — а вернее, назвать бы её никак, потому что между ними не было ни капли общих генов, только общий адрес — объявилась через двадцать лет, ферму к тому времени продала и перевела Даше долю. Хватило на однушку. Не в самом центре, но свою. Впервые.

Из интерната Даша вынесла мало. Аттестат. Пару фотографий. И единственную бумагу о рождении — ту, казённую, где в графе «мать» стояло: Людмила С., а в графе «отец» — прочерк. Место рождения — Тарусский район Калужской области. Она хранила эту бумагу в файлике, между страницами книги, которую ей когда-то подарила библиотекарша. Иногда доставала, смотрела на имя — Людмила С. — и пыталась что-нибудь почувствовать. Не получалось. Как трогать стену и ждать, что она ответит.

— Может, поужинаем? — предложил Костя, вырвав её из воспоминаний. — Холодильник воет от пустоты.

Даша покачала головой.

— Не хочется что-то.

— Совсем?

— Совсем. Чаю разве что. Без сахара.

Костя удивлённо хмыкнул. Вчера она съела две отбивных и потребовала третью. А сегодня — чай без сахара. Он набрал номер доставки, слушая, как у него самого в пустом животе переливается что-то голодное, и в этот момент Даша охнула.

Не закричала — охнула, тихо, сквозь стиснутые зубы, и согнулась пополам, обхватив живот руками. Лицо побелело.

— Уже? — Костя отшвырнул телефон. — Рано же!

Скорая приехала за одиннадцать минут. К тому времени отпустило, и Даша уже сидела на диване, слабо улыбаясь — кособоко, виновато, как будто извинялась за ложную тревогу.

— Тренировочные, скорее всего, — сказала фельдшерица, женщина в очках с такой толщиной линз, что глаза за ними казались нарисованными. — Но с вашим сроком лучше бы лечь к нам. Мало ли.

— К вам — это куда?

— В роддом, куда ж ещё. — Фельдшерица скосила глаза на свою напарницу, которая стояла в дверях и зачем-то поправляла причёску. — Там и понаблюдают, и если что — всё под рукой.

Руки у Даши похолодели, на лбу выступили мелкие капли, хотя в комнате было натоплено. Ехать не хотелось. Вот только что мир был понятным — квартира, кот, кроватка с погремушками — и вдруг кто-то предлагает сдвинуть его с места.

— У нас всё собрано! — Костя нырнул под диван и выволок спортивную сумку, набитую так плотно, что молния еле держалась. — Давно готовы. Правда, Дашк?

Деваться было некуда. Она поплелась к выходу, поцеловала мужа, залезла в машину с мигалкой и уехала — оставив Тишку, который сидел на подоконнике и провожал её взглядом, полным укора. Или непонимания. С котами не разберёшь.

***

Соседку по палате звали Жанна, и она была из тех женщин, которые в любой ситуации находят повод для оптимизма, — что, в общем-то, объясняло, почему она рожала в третий раз.

— Муж не успокоится, — хихикнула Жанна, помешивая чай пластиковой ложечкой. — Бог троицу любит, говорит. Конечно, ему-то не лежать тут с отёками.

— А это… ну, больно? — спросила Даша, и голос у неё сел, как будто она не спрашивала, а признавалась в чём-то постыдном.

— В первый раз — да, немножко. А потом привыкаешь. Ты главное не переживай. Здешний доктор — золото, не человек. Я его уже за своего считаю. О, а вот и он!

Вошёл высокий мужчина с аккуратной бородкой и глазами, в которых намешалось столько всего, что возраст определить было невозможно. Лицо гладкое, юношеское почти — а взгляд такой, будто он за свои неполные сорок пересмотрел столько родов и столько всего после них, что состарился только изнутри.

— Андрей Петрович! — защебетала Жанна. — Чаю?

— Благодарю, нет. — Он улыбнулся и повернулся к Даше — и на секунду замер. Чуть дольше, чем нужно, смотрел ей в лицо, потом тряхнул головой и продолжил обычным голосом: — А вы, стало быть, новенькая. Как самочувствие?

— Нормально. Просто нервничаю.

— Напрасно. Анализы хорошие, УЗИ — тоже. А ваша соседка вон уже в третий раз к нам заезжает, как на курорт. — Он достал из кармана халата две шоколадки — «Алёнка», ни больше ни меньше — и положил на тумбочку. — Вот, подкрепитесь. И отдыхайте, пока можно. Скоро будет не до отдыха — поверьте на слово.

У двери он обернулся ещё раз — быстро, словно хотел проверить, не показалось ли. Даша поймала этот взгляд, но не придала значения: мало ли, может, халат криво сидит.

— Видала? — Жанна подмигнула. — Мировой мужик. Всем так — шоколадки, шутки, и ни одной жалобы за десять лет.

Даша сунула «Алёнку» в рот и подошла к окну. Внизу, за забором, дети лепили снежную бабу. Ей вспомнился интернат и такие же зимние забавы — горка, которую им помогал заливать дворник Пётр Саныч, мужик с сизым носом и добрейшей душой. Руки у него были в трещинах, как кора тех самых деревьев, что росли у интерната. Он никогда не жаловался. Даша подышала на стекло — и так же, как двадцать лет назад, нарисовала пальцем кривую рожицу.

— Ждут-то тебя с внуком? — спросила Жанна. — Родители?

— Нет у меня родителей.

— Как так?

— Сирота. Причём дважды. Не повезло.

И Даша рассказала — коротко, без подробностей, сухим голосом, каким обычно перечисляют факты, а не вспоминают жизнь. Жанна замерла с кружкой в руках, забыв про чай.

— Только не жалей. Терпеть не могу.

— Ладно, не буду. — Жанна моргнула. — Погода какая, а?

И обе посмотрели на снег, потому что иногда снег — единственное, на что можно смотреть, когда всё остальное не помещается внутри.

***

Костя открыл дверь, едва раздался звонок.

— Заходи, Марат. Заждался.

Марат перешагнул порог, споткнулся о кота — Тишка зашипел и врезал ему лапой по щиколотке — и выругался, вытирая нос. Из ноздри текло — тонко, багрово.

— Об машину стукнулся, — объяснил он, пряча платок.

Он обошёл квартиру: гостиная, спальня, детская. На кухню и в ванную даже не заглянул. Сел на диван, закинул ногу на ногу, покрутил браслет дорогих часов.

— Квартирка ничего. Центр, метраж. Миллионов пять дадут.

— Семь, — отрезал Костя.

— Побойся бога. — Марат усмехнулся. — У меня покупатель есть. Бизнесмен, дочке на совершеннолетие дарит. Платит сразу, без ипотеки. Но на семь не пойдёт.

Костя помолчал, растирая шею. На висках набухли жилки — дёргались, как будто под кожей что-то мелкое и нервное пыталось выбраться наружу.

— Ладно. Пять — так пять. Но быстро. Дашка вот-вот вернётся.

— С доверенностью-то как? — спросил Марат, понизив голос.

— Решено уже. Нотариус на Кирова всё оформит. Я ей перед роддомом подсунул — она подписала не глядя, думала, это согласие на медицинские процедуры. Бланки-то похожи.

Марат присвистнул. Достал из кармана семечки и принялся лузгать, сплёвывая шелуху в горшок с пальмой. Пальма, впрочем, и так выглядела неважно.

— Всё-таки низко это, — заметил он, глядя в потолок. — Девчонка-то хорошая. Сирота. Квартиру на свои купила.

— Не твоё дело. — Костя дёрнул его за рукав. — Я тебе тридцать процентов плачу за работу, а не за совесть.

— Ну-ну. Коней попридержи. Я о тебе, дурак, беспокоюсь.

— Три моих, два твоих. За дружбу. — Костя хлопнул его по плечу, и хлопок получился слишком громким для дружеского жеста. — Годится?

Марат ничего не ответил. Только криво усмехнулся — одной стороной рта.

***

Митька — так она решила — появился на свет ранним утром, когда за окном палаты сыпал мелкий колючий снег и чей-то автомобиль никак не мог завестись. Орал на всю улицу, как новорождённый, — они с Митькой, получается, пели в два голоса.

Всё оказалось и проще, и страшнее, чем Даша воображала. Проще — потому что Андрей Петрович работал спокойно, переговариваясь с медсёстрами так, будто они тут пирог пекли, а не принимали человека на этот свет. Страшнее — потому что никто не предупредил, как это, когда тебе кладут на грудь горячее, мокрое, орущее существо, и ты вдруг понимаешь, что до этой секунды не жила, а только репетировала.

Митька пах чем-то сладковатым, неназываемым — не запах даже, а что-то поглубже, химическое, первобытное, от чего в затылке делалось горячо.

***

Жанна влетела в палату, как сквозняк через форточку, — мокрая, взъерошенная, с расширенными глазами.

— Слушай. Только не волнуйся.

Ничего хорошего после этих слов ещё никто ни разу не услышал.

— Муж твой квартиру продал. И пропал. Только что узнала — внизу врач стоял с какой-то тёткой, соседка твоя бывшая, я краем уха зацепила. Продал и уехал. Всё.

Жанна тараторила, а Даша стояла с Митькой на руках и считала плитки на полу. Семь до стены. Четырнадцать до двери. Потом ноги понесли сами — она почти побежала, с ребёнком на руках, шлёпая по кафелю босыми ногами, и на лестнице её перехватил Андрей Петрович.

— Стоять, — сказал он негромко, но так, что ноги послушались. Взял за плечи, развернул, повёл к себе в кабинет. — Вот ведь трещотка, — бросил он в сторону Жанниной палаты.

В кабинете пахло кофе и хлоркой — сочетание, к которому в этих стенах, видимо, привыкли.

— Это правда? — спросила Даша.

— Правда. — Он налил ей чаю, накинул на плечи своё пальто — больше нечего было, а её трясло. — Елизавета Кондратьевна приходила, соседка. Я не пустил к тебе. Не в твоём состоянии такое слушать. Хотя — какая теперь разница.

Даша сидела, и Митька, которому было ровно три дня от роду, спал у неё на груди. Ему было всё равно. От этой его беззаботности делалось только тяжелее.

— Я в полицию пойду, — сказала Даша. Голос у неё был ровный, тихий — и совершенно чужой. Таким голосом не плачут и не просят. Таким голосом решают. — Квартира на мне. Он не мог продать без моей подписи. Значит, подделал.

Андрей Петрович посмотрел на неё — внимательно, как смотрел уже несколько раз за эти дни, будто пытался вспомнить, где видел это лицо.

— В полицию — правильно. Я помогу с заявлением. Но тебе сейчас нужно где-то жить. С ребёнком на руках по отделениям не набегаешься. — Он достал записную книжку — потрёпанную, с загнутыми уголками, — вырвал листок и написал адрес. — Мать моя ищет помощницу. Отец полгода не встаёт — ухаживать нужно. Дом большой, загородный, два этажа. Тебе и ребёнку — самое то. Пока суд да дело с квартирой — будет крыша над головой. Я позвоню маме, попрошу не быть слишком… ну, ты поймёшь. И ты тоже будь к ней помягче. Характер у неё — сама увидишь.

Он протянул листок. Рука у Даши дрожала, когда она его брала.

— Костю найдут, — сказал Андрей Петрович. — Я думаю.

— Зачем он так?

Врач отвёл глаза. По его лицу прошла рябь, как по воде, в которую бросили камешек.

— Кто знает. Тебе сейчас не о нём — о себе думать. И вот о нём. — Он кивнул на Митьку. — Крепись.

***

Такси остановилось у кирпичного дома с коваными воротами. Водитель — разговорчивый мужик с мохнатыми бровями — всю дорогу молчал, потому что Даша на первый его вопрос («А где ж папа-то?») только криво улыбнулась, и этого оказалось достаточно.

— Сколько с меня?

— Оплачено в приложении, — отмахнулся он. — Удачи вам.

Помог донести сумку до ворот и уехал. Даша позвонила в домофон. Долго никто не отвечал. Она уже подумала — зря отпустила такси, вон остановка через дорогу, а ехать-то куда? — как трубку сняли.

— Кто?

Голос был сухой и тонкий, как сухарная крошка.

— Я от Андрея Петровича. По поводу… ну, помощницы. У меня рекомендации.

— Ждите.

Через две минуты вышла женщина в старой шубке, побитой молью в нескольких местах, но надетой с таким достоинством, будто это соболь.

— Валентина Ивановна, — представилась она, осмотрев Дашу придирчиво, но без злобы. — Идёмте.

Дом был просторный, холодный, пропахший лекарствами и чем-то яблочным — то ли пирог пекли, то ли стоял освежитель воздуха, который выдохся, не дотянув до настоящего яблока.

— Муж сейчас отдыхает, — говорила Валентина Ивановна, ведя Дашу вверх по лестнице. — Если узнаю, что вы делаете ему послабления — выпивку, табак, что угодно — уволю немедленно. Кухня — в вашем распоряжении. Водитель ездит в город каждый день, привезёт что нужно.

Экскурсию прервал голос из дальней комнаты — глухой, но упрямый:

— Валь, ты с кем там?

Валентина Ивановна вздохнула и поманила Дашу за собой.

Геннадий Степанович лежал в кровати — большой когда-то мужчина, а теперь усохший, будто кто-то выпустил из него воздух. Руки на одеяле — тонкие, в пятнах, и только пальцы ещё крепкие, вцепившиеся в край пододеяльника.

— Это наша новая помощница, — сказала Валентина Ивановна. — Зовут Дарья. А это…

Она не договорила.

Геннадий Степанович выгнулся на подушке и вжался в изголовье так, словно вместо молодой женщины с ребёнком в дверях стояло привидение. Губы затряслись. Одеяло поехало к подбородку.

— Люда? — прошептал он. — Людка, это ты?

Даша застыла. Имя прошло сквозь неё разрядом — Людмила, Людмила С. — и воздух сделался плотным, как вода.

— Это помощница, Гена, — Валентина Ивановна взяла мужа за руку. — На него находит, — шепнула она Даше. — Бывает.

— Нет, пусть! — Геннадий Степанович рывком дотянулся до тумбочки, откинул скрипучую дверцу и выволок толстый фотоальбом. Листал его — жадно, роняя фотографии на одеяло — и вдруг остановился.

Снимок выпал из его пальцев. Даша нагнулась и подняла.

С фотографии на неё смотрела женщина с её лицом. Снизу, выцветшими чернилами, было подписано: «Люда. Таруса. Июль».

Таруса. Тарусский район. Людмила.

— Откуда это у вас? — спросила Даша, и голос не слушался — скакал, как стрелка барометра в непогоду.

Старик поднял покрасневшие глаза. Испуг уходил. На его месте что-то проступало — тихое, прозрачное.

— Теперь вижу — не она. Но до чего похожа. Бывают же совпадения…

— Какие ещё совпадения? — не выдержала Валентина Ивановна.

Геннадий Степанович указал на стул. Даша села, прижимая к себе Митьку. Руки тряслись. Таруса. Людмила. Совпадение — или не совпадение вовсе.

— Была у меня женщина, — заговорил старик. — Давно. Люда. Любил её, а она… кто ж их разберёт. Мне-то всего пятьдесят семь, а в голове уже дыры. Я работал. Дом этот строил для семьи. Думал — вот она, жизнь. А Люда взяла и пропала. На восьмом месяце. Даже записки не оставила. Потом объявилась через полгода. Сказала — девочка родилась неживая.

Он замолчал. В комнате тикали часы — громко, назойливо.

— Я так и знал, что она не смогла бы, — продолжил Геннадий Степанович. — Не такая она была. Но боялся — а вдруг правда.

Он посмотрел на Дашу, и его высохшая рука легла на её — невесомо, как лист.

— Это ведь ты? Скажи, что ты.

Даша сглотнула. Она могла сказать «нет» — и это было бы правильно, осторожно, разумно. Она не знала наверняка. Но Таруса и Людмила — те самые слова, что стояли в казённой бумаге, которую она двадцать лет хранила между страницами книги. Две точки совпали. Третью она решила поставить сама.

— Я, — сказала Даша. — Я думаю, что это я.

Геннадий Степанович стиснул её руку. А за ними — целая жизнь: дом малютки, деревня, бык, интернат, казённая папка, чужие квартиры. И вот теперь — этот человек на подушке. Может быть, отец. И Андрей Петрович — может быть, брат. Может быть. Но впервые за тридцать лет «может быть» звучало не как пустота, а как дверь.

— Дочка, — прошептал Геннадий Степанович. — Прости.

— За что? Никто ни в чём не виноват.

Валентина Ивановна тихо встала и одёрнула платье. Строгость с неё сползла, обнажив что-то мягкое, растерянное.

— Пойду сварю кофе, — сказала она. — А вы поговорите.

Дверь закрылась. В коридоре зашаркали шаги и стихли.

***

Андрей Петрович — брат, может быть брат — приехал вечером. Они сидели втроём в комнате отца, и Даша рассказывала: Тарусский район, Людмила С., дом малютки. Андрей Петрович слушал, потирая переносицу, — и Даша вдруг заметила, что этот жест один в один как у Геннадия Степановича.

— Я чувствовал, — сказал он наконец. — Когда увидел тебя в палате — думал, показалось. У отца на тумбочке фото Люды стоит двадцать лет. Я на него вырос. Ты — копия.

— Нужен тест, — сказала Даша. — ДНК. Чтобы точно.

— Нужен, — согласился Андрей Петрович. — Сделаем. Но я и так знаю.

Геннадий Степанович, слушавший с закрытыми глазами, улыбнулся. Впервые за полгода, если верить Валентине Ивановне, которая стояла в дверях с подносом и забыла, зачем пришла.

***

Через неделю Даша подала заявление. Участковый — молодой, с прыщом на подбородке, от волнения путавший «потерпевшая» и «подозреваемая» — записал всё, что она рассказала: поддельная доверенность, продажа квартиры, исчезновение мужа. Дело возбудили быстро. Андрей Петрович отвёз её обратно и по дороге молчал, только постукивал пальцем по рулю — тот же ритм, которым Геннадий Степанович стучал по краю кровати. Семейное, видно.

А потом позвонил Марат.

Номер высветился незнакомый, голос — тоже не сразу узнала. Она видела его два или три раза — приятель Кости, заходил в гости, приносил вино и анекдоты. Тогда казался нормальным. Сейчас голос был тусклый, как лампочка перед тем, как перегореть.

— Нужно встретиться. Завтра. Я объясню где.

— Зачем?

— Приходи. Пожалуйста.

И Даша почему-то согласилась — не потому что доверяла, а потому что в его «пожалуйста» было что-то такое, чего не подделаешь. Усталость, что ли. Или честность уставшего человека.

***

На рынке она попросила Андрея подождать. Нырнула между рядами, вышла с другой стороны и зашла в забегаловку с шашлычным чадом и пластиковыми стульями. За единственным занятым столом сидел Марат.

— Привет, — сказал он, привстав. — Хорошо, что пришла.

Лицо у него было серым, как асфальт после ливня. Из носа опять текло; он промокнул его салфеткой и сунул в карман.

— Это мы с Костей провернули. Квартиру. Я не хотел, правда.

Он выложил на стол маленький ключ.

— Деньги в камере хранения. Вокзал. Всё до копейки. Костя их не получил — я сдал его раньше, чем он добрался до ячейки.

Даша смотрела на ключ — маленький, латунный, из тех, что подходят к шкатулке или почтовому ящику. Только вот за ним лежала вся её квартира.

— Зачем? — спросила она.

— У меня диагноз, — сказал Марат просто, как говорят «у меня среда занята». — Осталось не так уж. Вот и решил — не хочу уходить с этим. Прости.

Он встал, бросил на стол мятую сотню и ушёл, прикрыв лицо ладонью. А Даша ещё какое-то время сидела, катая ключ по столу — туда-сюда, туда-сюда, — пока хозяин забегаловки не спросил:

— Вам что-нибудь?

— Нет, — ответила Даша. — Мне уже всё.

Она столкнулась с Андреем в проходе между рядами.

— Где покупки? — спросил он.

— Передумала. — Даша взяла его за руку. — Поехали отсюда.

И они пошли.