Глава 14
Три дня Лариса не выходила из дома.
Не потому что боялась — бояться было уже некого. Просто не было сил. Тело требовало отдыха, которого она лишала его целую неделю. Она спала по двенадцать часов, ела что придётся, смотрела в потолок.
Телефон звонил — журналисты, коллеги, незнакомые номера. Она не отвечала. Только Семёнову написала: «Жива. Отдыхаю. Позже».
Он ответил: «Понял. Берегите себя».
На третий день она наконец включила телевизор.
Новости показывали сюжет о деле Галимовых — уже четвёртый или пятый за эти дни. «Сенсационный поворот в деле об убийстве бизнесмена Храмова. Брат обвиняемого признался в преступлении прямо в зале суда…»
Лариса смотрела на знакомые лица — Руслан, Тимур, судья Громов. Видела себя в толпе на выходе из суда — мельком, на заднем плане. Журналисты не знали, кто она. Пока не знали.
Сюжет закончился словами: «По данным следствия, Тимуру Галимову грозит от шести до пятнадцати лет лишения свободы. Дело в отношении его брата, Руслана Галимова, выделено в отдельное производство».
Шесть до пятнадцати. Лариса выключила телевизор.
В пятницу утром позвонил незнакомый номер. Она хотела сбросить, но что-то заставило ответить.
— Лариса Андреевна? — Женский голос, знакомый. — Это Фарида. Фарида Галимова.
Лариса села на диване.
— Да, слушаю.
— Руслан хочет с вами встретиться. — Голос был тихим, усталым, но спокойным. — Если вы не против.
— Встретиться?
— Поговорить. Поблагодарить лично. Он… — Фарида запнулась, — он не может вам позвонить сам. Телефоны для него сложно. Но он просил передать.
Лариса молчала. Встретиться с Русланом. Лицом к лицу. Не в зале суда, не через стекло — по-настоящему.
— Хорошо, — сказала она. — Где и когда?
— Можете к нам? Сегодня, если удобно. Я напишу адрес.
Через минуту пришло сообщение: улица, дом, квартира. Бирюлёво — тот же район, где она пряталась. Ирония.
Лариса посмотрела в окно. Серое небо, знакомый двор. Три дня она сидела в этих стенах, приходя в себя. Пора было выходить.
Дом Галимовых оказался обычной пятиэтажкой — старой, обшарпанной, с исписанными стенами подъезда. Лариса поднялась на четвёртый этаж, позвонила.
Открыла Фарида. Без платка, волосы собраны в узел, лицо осунувшееся, но глаза — живые.
— Проходите. — Она посторонилась. — Руслан в комнате.
Квартира была маленькой и тесной — крошечная прихожая, кухня справа, комната слева. Пахло чем-то домашним — пирогами? Бабушкин запах, подумала Лариса.
Руслан сидел у окна, спиной к свету. Когда она вошла, он встал.
Без наручников, без конвоя, без тюремной робы он выглядел иначе. Моложе. Живее. Всё те же широкие плечи, всё тот же шрам на брови — но глаза были другими. Не потерянными.
— Здравствуйте, — сказала Лариса.
Он кивнул. Руки поднялись — и Лариса поняла, что сейчас они будут говорить. По-настоящему.
«Спасибо, что пришли», — показал он.
— Спасибо, что позвали, — ответила она вслух и тут же повторила жестами.
Руслан чуть улыбнулся — впервые за всё время, что она его видела.
«Вы знаете язык».
«Да. Работала с глухими детьми. Давно».
Он кивнул. Указал на стул — садитесь.
Фарида принесла чай, поставила на стол и вышла, тихо прикрыв дверь. Оставила их вдвоём.
Разговор был странным и медленным.
Лариса отвыкла от жестового языка — восемь лет почти не практиковалась. Руки слушались плохо, она путала жесты, переспрашивала. Руслан терпеливо повторял, иногда показывал по буквам.
«Как вы поняли?» — спросил он. «Про перевод. Что я говорю не то».
«Заметила в первый день. Случайно. Потом стала записывать».
«Почему? Зачем вам?»
Лариса помолчала. Как объяснить?
«Был мальчик, — показала она. — Ученик. Давно. Он умер. Я могла помочь, но промолчала. С тех пор… не могу молчать».
Руслан смотрел на неё долго. Потом кивнул — понимаю.
«Мне жаль», — показал он. «Про мальчика».
«Мне тоже. Каждый день».
Они помолчали. Чай остывал в чашках.
«Тимур», — начала Лариса осторожно. «Вы знаете, что с ним?»
Лицо Руслана изменилось. Боль — глубокая, тяжёлая.
«Он в СИЗО. Следствие. Мама ходит к нему. Я не могу — подписка о невыезде».
«Вам тоже грозит срок».
«Да. За ложные показания. Адвокат говорит — может быть условно. Или год-два». — Он пожал плечами. «Я готов».
«Вы жалеете? Что взяли на себя?»
Руслан смотрел на неё. Думал. Потом его руки медленно поднялись.
«Нет. Я хотел его защитить. Это мой брат. Единственный. Я бы сделал снова».
«Даже зная, чем кончится?»
«Даже так».
Лариса чувствовала, как горло сжимается.
«Но теперь он всё равно сядет», — показала она. «Вы оба пострадали».
«Он сядет за своё. Не за моё. Это правильно». — Руслан помедлил. «И он не будет жить с виной. Что я сижу за него. Это хуже тюрьмы — жить с такой виной».
Лариса вспомнила глаза Тимура. Усталые, потерянные. «Какой я после этого человек?»
Может, Руслан прав. Может, признание — это освобождение. Для обоих.
Они проговорили два часа.
Руслан рассказал о себе — медленно, с паузами, но Лариса понимала. Глухой с рождения, родители развелись, когда ему было пять. Мать растила их одна — двоих мальчиков, один из которых не слышал мира. Тимур рос нормальным, здоровым, красивым. Руслан — в тишине, в особых школах, в мире жестов.
Но они были близки. Ближе, чем многие братья. Руслан защищал Тимура от хулиганов — несмотря на глухоту, он был сильным, и кулаки работали лучше слов. Тимур переводил Руслану мир — говорил за него, объяснял, помогал.
Потом выросли. Тимур пошёл в продажи — красивый, обаятельный, умел уговаривать. Руслан — в механики. Работал руками, не нуждался в словах. Чинил машины, чинил жизнь.
А потом Тимур влез в махинации. И всё покатилось.
«Я знал, — показал Руслан. — Про документы. Он мне говорил. Я сказал — остановись. Он не слушал. Говорил — ещё немного, и хватит».
«Но не хватило».
«Нет. Храмов узнал. Стал требовать деньги. Тимур платил, пока мог. Потом — не смог». — Руслан замолчал. Руки опустились.
«Он позвонил вам. Той ночью».
«Да. Видеозвонок. Я увидел его лицо — и сразу понял. Что-то страшное». — Пауза. «Приехал. Увидел… тело. Тимур сидел на полу, трясся. Как ребёнок».
«И вы решили».
«Да. Сразу. Без раздумий». — Руслан посмотрел на неё. «Он бы не выжил в тюрьме. Он слабый. Красивый, умный — но слабый. А я… — он показал на себя, — я сильный. Я бы выжил».
Лариса молчала. Что тут скажешь?
«Вы не должны были, — показала она наконец. — Это неправильно. Жертвовать собой за чужую вину».
«Он не чужой. Он брат». — Руслан улыбнулся — грустно, тепло. «Вы бы не поняли. У вас есть брат? Сестра?»
«Нет».
«Тогда не поймёте. И не надо». — Он встал, подошёл к окну. Смотрел на улицу. «Вы сделали правильно. Остановили меня. Заставили Тимура признаться. Теперь всё честно. Каждый отвечает за своё».
«Вам от этого легче?»
Руслан обернулся.
«Да, — показал он. — Легче. Странно, но легче. Как будто камень упал».
Камень.
Лариса вспомнила своё ощущение — три дня назад, на ступенях суда. Камень, который носила восемь лет. Который стал чуть легче.
Может, они оба освободились. По-своему.
Она уходила в сумерках.
Фарида обняла её в дверях — крепко, молча. Потом отстранилась, посмотрела в глаза.
— Спасибо, — сказала она. — За моих мальчиков. За обоих.
— Я не уверена, что помогла, — ответила Лариса. — Тимур теперь в тюрьме…
— Тимур жив. — Фарида покачала головой. — Он был готов… я знаю. Я мать. Он был готов уйти. Совсем. А теперь — живой. Будет суд, будет срок. Но будет жизнь.
Лариса вспомнила мосты, которые проверяли люди Семёнова. Тимур, уходящий в ночь с запиской в кармане. Что он собирался сделать?
— Вы его спасли, — сказала Фарида. — Не только Руслана. Тимура тоже. Он сам мне сказал — через адвоката. Сказал: если бы не она, я бы не дожил до утра.
Горло сжалось.
— Я не знала.
— Теперь знаете. — Фарида сжала её руку. — Идите. Живите. Вы заслужили.
Лариса вышла на улицу. Холодный воздух обжёг лицо.
Она спасла двоих. Не одного — двоих.
Этого было достаточно. На всю оставшуюся жизнь — достаточно.
