Глава 3
В этот раз она пришла за полчаса.
Зал номер четыре был ещё пуст — только секретарь раскладывала бумаги на столе судьи. Лариса выбрала место в предпоследнем ряду, ближе к проходу. Отсюда было видно и скамью подсудимых, и места для публики. Идеальный обзор.
Она достала блокнот. Не телефон — блокнот. Вчера, записывая на ходу, она поняла, что так не годится. Телефон отвлекает, экран бликует, набирать неудобно. Блокнот надёжнее. И незаметнее.
На первой странице она написала: «9 декабря. День 2».
Люди начали подтягиваться к без пятнадцати десять. Лариса следила за каждым входящим, стараясь не поворачивать голову слишком явно.
Пожилая женщина в тёмном платке — мать Галимова? Лицо измученное, под глазами тени. Села в первый ряд, сжала в руках платок.
Мужчина в кожаной куртке, журналист — Лариса видела его вчера, он делал пометки в планшете.
Двое молодых людей, похожих на студентов юрфака.
И он.
Тимур Галимов вошёл без десяти десять. Лариса узнала его сразу — по фотографиям из соцсетей. Вживую он выглядел ещё привлекательнее: высокий, подтянутый, в дорогом пальто. Лицо спокойное, даже безмятежное. Он кивнул матери, но садиться рядом не стал — прошёл в третий ряд, с краю.
Третий ряд.
Лариса отметила это в блокноте, хотя руки вдруг стали влажными.
Тимур достал телефон, что-то проверил, убрал. Откинулся на спинку скамьи. Поза расслабленная, будто он в кинотеатре перед сеансом.
Лариса смотрела на него и пыталась понять — что она видит? Равнодушие? Самоконтроль? Или это просто маска?
Ввели Руслана.
Два конвоира по бокам, наручники. Он шёл тяжело, ссутулившись, глядя под ноги. Тюремная роба мешком висела на широких плечах. Лариса вспомнила вчерашнее впечатление — потерянный взгляд, руки рабочего человека. Сегодня он казался ещё более потерянным. Словно с каждым днём от него отламывался кусочек.
Его посадили на скамью подсудимых. Сурдопереводчица — та же женщина, Эльвира — уже была на месте. Руслан поднял глаза, нашёл мать в первом ряду, чуть кивнул. Потом его взгляд скользнул дальше — в третий ряд.
Лариса затаила дыхание.
Братья смотрели друг на друга три секунды. Может, четыре. Тимур едва заметно качнул головой — отрицательно. Руслан моргнул, опустил глаза.
Что это было?
Судья вошёл, все встали. Заседание началось.
***
Сегодня допрашивали эксперта-криминалиста. Сухой мужчина в очках монотонно зачитывал результаты экспертизы: отпечатки пальцев на монтировке, следы крови, время смерти.
Лариса слушала вполуха, сосредоточившись на другом.
Руслан сидел неподвижно, глядя на руки переводчицы. Иногда кивал — понял. Иногда хмурился — не расслышал жест, переспрашивал. Эльвира повторяла терпеливо, профессионально.
Пока ничего подозрительного.
Потом слово взял прокурор.
— Скажите, — Костров повернулся к эксперту, — отпечатки обвиняемого были единственными на орудии убийства?
— Да. Других отпечатков не обнаружено.
— Следы борьбы в квартире?
— Минимальные. Опрокинутый стул, разбитая ваза. Всё указывает на короткую стычку.
— То есть потерпевший не ожидал нападения?
— Скорее всего, нет.
Лариса заметила, как дрогнули пальцы Руслана. Он хотел что-то сказать — она видела начало жеста, но он оборвал движение, сжал руки в кулаки.
Что он хотел сказать?
Адвокат Белозёрова встала.
— У защиты есть вопросы к эксперту. Скажите, вы проверяли, могли ли отпечатки быть оставлены не в момент убийства, а раньше?
— Мы не можем установить точное время оставления отпечатков.
— То есть подсудимый мог держать эту монтировку за день до убийства, за неделю?
— Теоретически да.
— А следы других людей на месте преступления? Волосы, частицы кожи?
— Были обнаружены биологические следы, не принадлежащие ни потерпевшему, ни обвиняемому.
Лариса подалась вперёд. Это важно.
— И чьи это следы? — спросила Белозёрова.
— Установить не удалось. ДНК не совпала ни с одним образцом в базе.
Тимур Галимов в третьем ряду не шевельнулся. Лицо по-прежнему спокойное. Только пальцы правой руки чуть постукивали по колену — раз, два, три, раз, два, три.
Нервничает?Лариса записала: «Неопознанные биоследы на месте. Тимур — ритмичное постукивание».
После перерыва начался допрос обвиняемого. Вчера он давал общие показания, сегодня — детали.
Прокурор Костров встал, одёрнул пиджак.
— Руслан Маратович, вчера вы сообщили суду, что приехали к потерпевшему с целью получить денежный долг. Верно?
Эльвира перевела. Руслан ответил.
— Да, верно, — перевела она.
Лариса смотрела на руки Руслана. Он показал: «Да». Просто «да». Без «верно». Мелочь.
— Как давно потерпевший был вам должен?
Перевод. Ответ.
— Около двух месяцев, — сказала Эльвира. — Я чинил его машину, он не заплатил.
Руслан показал что-то длиннее. Лариса напрягла зрение, пытаясь прочесть.
«Два месяца… он…» — дальше жест, который она не сразу поняла. Что-то про «знал» или «узнал»? «Он узнал…» О чём?
— Сумма долга? — продолжал прокурор.
— Восемьдесят тысяч рублей.
Руслан показал: «Много». Не конкретную сумму. Просто — «много». Откуда взялись восемьдесят тысяч?
Лариса быстро черкнула в блокноте: «Сумма долга — искажение? Он показал «много», не цифру».
Может, Эльвира знает сумму из материалов дела и подставляет? Это было бы логично — переводчик имеет доступ к документам. Но тогда почему Руслан не называет точную цифру сам?
Потому что не знает. Потому что никакого долга не было.
— Расскажите подробнее, что произошло в квартире потерпевшего.
Руслан начал отвечать. Лариса впилась взглядом в его руки.
Эльвира переводила:
— Я позвонил в дверь. Он открыл. Я сказал, что пришёл за деньгами. Он начал кричать, оскорблять меня. Обзывал калекой, говорил, что таким, как я, не место среди нормальных людей.
Руслан показывал:
«Позвонил. Открыл. Я сказал — нужно поговорить. Он начал кричать. Сказал — он расскажет. Расскажет про…»
И снова этот жест — Лариса узнала его. Вчера он его делал. Два пальца, ладонь к груди. «Брат». Это был жест «брат».
«Он сказал, что расскажет про брата».
Но Эльвира перевела: «…оскорблять меня. Обзывал калекой».
Лариса почувствовала, как похолодело внутри.
Это не ошибка. Это не упрощение. Это намеренное искажение.
Руслан говорил про брата. Про Тимура. Храмов угрожал рассказать что-то про Тимура. А переводчица выдаёт суду историю о личном оскорблении.
Кто-то из них лжёт.
Но руки не врут.
Лариса еле дождалась конца заседания. Пальцы онемели от судорожного сжимания ручки, в блокноте было уже три страницы записей.
Судья объявил перерыв до завтра. Люди начали расходиться. Лариса осталась сидеть, делая вид, что ищет что-то в сумке.
Она ждала.
Конвой поднял Руслана, повёл к боковому выходу. И тут — Лариса почти пропустила это — Руслан обернулся.
Не к матери. К Тимуру.
И его руки двинулись. Быстро, почти незаметно, пока конвоир смотрел в другую сторону. Три жеста.
«Молчи. Я справлюсь».
Лариса прочла их так же ясно, как если бы он крикнул вслух.
«Молчи» — ладонь ко рту.
«Я» — указательный палец на себя.
«Справлюсь» — кулак, движение от груди вперёд, жест силы, уверенности.
Руслан Галимов просил брата молчать. Успокаивал его. Брал всё на себя.
Тимур смотрел на него, и на секунду — только на секунду — маска дрогнула. Лариса увидела что-то в его глазах. Страх? Вину? Благодарность?
Потом Руслана увели, и всё кончилось.
Лариса вышла из зала на негнущихся ногах. В коридоре было шумно — заканчивались и другие заседания, люди толпились у автоматов с кофе, адвокаты разговаривали по телефонам.
Она прислонилась к стене, закрыла глаза.
«Молчи. Я справлюсь».
Он сказал это брату. Человеку, который, возможно, убил Храмова. Человеку, ради которого Руслан готов сесть в тюрьму на пятнадцать лет.
Это было уже не подозрение. Это была почти уверенность.
— Вы в порядке?
Лариса открыла глаза. Перед ней стоял мужчина средних лет в мешковатом костюме, с добродушным лицом.
— Да, — выдавила она. — Спасибо. Просто… душно.
— Понимаю. Тяжёлое дело. Я тоже слушаю — по работе. Журналист. Семёнов, «Московский репортёр».
Он протянул руку. Лариса машинально пожала.
— Лариса.
— Очень приятно. Вы, я смотрю, записываете? — он кивнул на блокнот, зажатый у неё под мышкой. — Тоже пишете?
— Нет. Я… просто интересуюсь.
Семёнов улыбнулся понимающе.
— Дело и правда необычное. Глухонемой убийца — это для заголовков золото. Хотя, между нами, — он понизил голос, — что-то тут нечисто.
Сердце Ларисы ёкнуло.
— Что вы имеете в виду?
— Да не знаю пока. Интуиция. Слишком всё гладко, понимаете? Явка с повинной, признание, улики — как по учебнику. А в жизни так не бывает.
Лариса сглотнула.
— И что вы думаете?
Семёнов пожал плечами.
— Пока ничего. Копаю. Если что-то нарою — напишу. А вы?
— Что — я?
— Вы что думаете? Вижу, вас это дело зацепило.
Лариса помедлила. Сказать? Не сказать? Этот человек — журналист. Если она расскажет ему про расхождения в переводе, это может… что? Помочь? Или всё испортить?
— Я думаю, — медленно сказала она, — что иногда люди говорят не то, что слышат другие.
Семёнов посмотрел на неё внимательно. Усмехнулся.
— Философски. Мне нравится. Ладно, побежал — редактор ждёт. Удачи вам, Лариса.
Он ушёл, на ходу доставая телефон.
Лариса стояла в коридоре, прижимая к груди блокнот с записями.
Она видела, как Тимур Галимов прошёл мимо — в двух метрах от неё. Он разговаривал по телефону, негромко, но она расслышала обрывок фразы:
— …нет, всё нормально. Всё идёт как надо. Не волнуйся.
Голос спокойный. Уверенный.
Голос человека, у которого всё под контролем.
Лариса смотрела ему вслед — на широкую спину в дорогом пальто, на уверенную походку — и думала только одно:
Ты знаешь, что он невиновен. Ты знаешь, потому что это сделал ты.
И ты позволяешь ему гнить в тюрьме.
Её руки сжались в кулаки. Блокнот хрустнул.
Завтра она придёт снова. И послезавтра. Она будет записывать каждое слово, каждый жест, каждое расхождение.
А потом…
Потом она решит, что с этим делать.
😭