Глава 9
Кафе называлось «Чашка» — маленькое, тёплое, с запотевшими окнами и запахом свежей выпечки. Лариса выбрала столик в углу, спиной к стене, лицом к двери. Как в фильмах про шпионов.
Ей было бы смешно, если бы не было так страшно.
Фотография лежала в сумке. Она не могла заставить себя выбросить её — это была улика. Доказательство того, что за ней следят. Доказательство того, что она на правильном пути.
Или доказательство того, что она в опасности.
Семёнов появился через двадцать минут — влетел в дверь, отряхивая снег с куртки, оглядел зал и направился к ней.
— Покажите.
Лариса достала фотографию. Семёнов взял её, повертел, посмотрел на обратную сторону.
— Обычная фотобумага. Напечатано на домашнем принтере, судя по качеству. — Он положил снимок на стол. — Когда вы это нашли?
— Час назад. Может, полтора. Я была на встрече в центре, вернулась к машине — и вот.
— Машина стояла у вашего дома?
— Да. На парковке во дворе.
Семёнов нахмурился.
— Значит, он знает, где вы живёте. Знает вашу машину. Следил за вами как минимум с утра — снимок сделан у здания суда.
— Это Тимур?
— Скорее всего. Или кто-то, кого он нанял. — Семёнов потёр подбородок. — Это плохо, Лариса. Это очень плохо.
— Я понимаю.
— Нет, вы не понимаете. — Он наклонился ближе, понизив голос. — Фотография — это предупреждение. Первое предупреждение. Если вы не отступите — будет второе. А третьего может не быть.
Лариса сглотнула. Горло пересохло.
— Вы предлагаете мне отступить?
— Я предлагаю вам быть реалистом. — Семёнов откинулся на спинку стула. — У нас есть данные с камер, которые разрушают алиби Тимура. Есть жалоба на перевод, которую подадут в понедельник. Есть шанс — небольшой, но шанс — что дело пересмотрят. Но если с вами что-то случится до понедельника — всё это не будет иметь значения.
— Что вы предлагаете?
— Во-первых, не ночевать дома. Есть куда поехать? Родственники, друзья?
Лариса задумалась. Родственники — двоюродная сестра в Подмосковье, но они не общались два года. Друзья… какие друзья? После ухода из школы она замкнулась, отдалилась от всех. Коллеги по работе — просто коллеги, не близкие люди.
— Не особо, — признала она.
— Тогда гостиница. Маленькая, неприметная, подальше от центра. Оплатите наличными, не оставляйте паспорт на рецепции.
— Это законно?
Семёнов хмыкнул.
— Не совсем. Но сейчас не до законов. — Он достал из кармана несколько купюр. — Вот, возьмите. На всякий случай.
— Не нужно, у меня есть деньги.
— Возьмите, — повторил он. — И ещё. Телефон. Если он следит за вами — он может отслеживать и телефон.
Лариса похолодела.
— Как?
— Программы-шпионы. Достаточно один раз получить доступ к аппарату — и всё, он видит ваши звонки, сообщения, геолокацию. — Семёнов помолчал. — Вы оставляли телефон без присмотра? В суде, в кафе, где угодно?
Она пыталась вспомнить. Оставляла ли? В суде клала на скамью рядом, когда записывала… Могли взять? Нет, она бы заметила. Или нет?
— Не знаю, — честно сказала она. — Может быть.
— Тогда считайте, что он скомпрометирован. Не звоните с него по важным делам. Не обсуждайте планы. Купите дешёвую симку — для связи со мной и с Ириной.
Лариса кивала, стараясь запомнить. Всё это казалось нереальным — как будто она попала в чужую жизнь, в чужой фильм.
— А данные с камер? — спросила она. — Как их передать прокурору?
Семёнов помолчал, барабаня пальцами по столу.
— Есть вариант. Рискованный, но может сработать.
— Какой?
— Анонимное письмо. Не мне — я слишком заметен, сразу свяжут. Но есть люди… посредники. Те, кто может передать информацию так, чтобы её приняли всерьёз.
— Кто?
— Лучше вам не знать. — Семёнов посмотрел ей в глаза. — Доверьтесь мне, Лариса. Я занимаюсь этим двадцать лет. У меня есть связи, которых у вас нет. Я могу сделать так, чтобы прокурор Костров получил нужную информацию до начала прений. Без указания источника.
— А если он проигнорирует?
— Не проигнорирует. Костров — карьерист. Если он узнает, что может посадить не мелкого автомеханика, а сотрудника автосалона, замешанного в мошенничестве — это совсем другой уровень. Это дело на первые полосы.
Лариса обдумывала услышанное. Слишком много переменных. Слишком много «если».
— А что, если не сработает? — спросила она. — Что, если прокурор не успеет, жалобу отклонят, и в понедельник вынесут приговор?
Семёнов вздохнул.
— Тогда Руслан Галимов получит срок. Десять-пятнадцать лет. И мы начнём бороться за пересмотр дела — уже после приговора. Это сложнее, дольше, но не невозможно.
— А Тимур останется на свободе.
— Да. На какое-то время. — Семёнов наклонился вперёд. — Послушайте, Лариса. Я не хочу вас обманывать. Шансы на то, что всё получится — процентов тридцать. Может, сорок. Мы работаем с тем, что есть, в условиях цейтнота. Но даже тридцать процентов лучше, чем ноль.
Лариса молчала. За окном темнело — декабрьский вечер съедал остатки света. В кафе было тепло и уютно, пахло кофе и корицей. Нормальная жизнь. Жизнь, в которой люди не думают о слежке, угрозах и невиновных в тюрьме.
Она больше не была частью этой жизни.
— Хорошо, — сказала она. — Делайте, что нужно. Я вам доверяю.
Семёнов кивнул.
— Тогда так. Сейчас вы едете в гостиницу. Я дам адрес — место проверенное, хозяйка не задаёт вопросов. Завтра сидите тихо, никуда не выходите. В понедельник утром — в суд. Жалобу подадут до начала заседания. Если всё пойдёт по плану — судья объявит перерыв для рассмотрения.
— А если не объявит?
— Тогда импровизируем. — Семёнов слабо улыбнулся. — Но давайте надеяться на лучшее.
Гостиница оказалась не гостиницей, а частным домом на окраине Москвы — в Бирюлёво, куда Лариса не забиралась ни разу в жизни. Старый двухэтажный дом за покосившимся забором, во дворе — злобная собака на цепи.
Хозяйка, грузная женщина лет шестидесяти с папиросой в зубах, оглядела Ларису с ног до головы.
— От Семёнова?
— Да.
— Комната наверху. Триста рублей сутки. Туалет в коридоре, душ — по расписанию. Завтрака нет.
— Хорошо.
Комната была крошечной — кровать, тумбочка, стул. Обои в цветочек, местами отклеившиеся. Окно выходило во двор, на собачью будку.
Лариса села на кровать. Пружины жалобно скрипнули.
Она достала телефон — старый, свой — и посмотрела на экран. Никаких сообщений. Никаких звонков. Мир продолжал жить своей жизнью, не зная, что она здесь, в этой комнатке на краю города, прячется от человека, который, возможно, убьёт её.
Бред. Полный бред.
Неделю назад она была обычным переводчиком, жила обычной жизнью, ходила на работу и возвращалась домой. А теперь — сидит в чужом доме, боится собственной тени и планирует, как разоблачить убийцу.
Как она здесь оказалась?
Она вспомнила первый день. Опоздание, случайный визит в зал номер четыре, руки Руслана Галимова, складывающиеся в слова. «Я скажу то, что нужно». Не «как было» — «что нужно».
Один жест. Одно расхождение. И всё покатилось.
Могла ли она тогда уйти? Не заметить? Не вмешаться?
Могла. Конечно, могла. Это было бы разумно, безопасно, правильно. Не её дело. Не её проблема.
Но она осталась.
Потому что один раз уже ушла. Один раз не заметила, не вмешалась, не спросила — и мальчик умер.
Дима Соловьёв. Четырнадцать лет. «Я устал терпеть».
Лариса легла на кровать, не раздеваясь. Потолок был низкий, с трещинами и жёлтыми пятнами. Где-то за стеной бубнил телевизор.
Она закрыла глаза и попыталась представить понедельник.
Зал суда. Судья Громов. Прокурор Костров. Адвокат Белозёрова. Руслан на скамье подсудимых. Тимур в третьем ряду.
И она — с блокнотом, полным записей. С жалобой, поданной от имени общества глухих. С данными камер, которые где-то там, в анонимном конверте, ждут своего часа.
Тридцать процентов. Может, сорок.
Этого должно хватить.
Воскресенье тянулось бесконечно.
Лариса проснулась рано — от лая собаки во дворе и скрипа половиц за стеной. Долго лежала, глядя в потолок. Потом встала, умылась ледяной водой в общем туалете, вернулась в комнату.
Делать было нечего. Она перечитала свои записи — в десятый раз, в двадцатый. Каждое расхождение, каждый жест, каждую деталь. К полудню она знала их наизусть.
Телефон молчал. Семёнов сказал — не звонить, не писать. Ждать.
Она ждала.
После обеда вышла во двор — размять ноги, подышать. Собака залилась лаем, хозяйка выглянула из окна, но ничего не сказала. Лариса прошлась по двору — три шага в одну сторону, три в другую. Как в камере.
Небо было серым и низким, сыпал мелкий снег. Где-то далеко гудели машины на шоссе.
Она думала о Руслане. Сейчас, в это воскресенье, он сидит в камере СИЗО. Ждёт завтрашнего дня. Ждёт приговора.
Знает ли он, что кто-то пытается ему помочь? Догадывается ли? Или думает, что всё кончено — что он сядет на пятнадцать лет за преступление, которого не совершал?
Она вспомнила его взгляд. Тот момент, когда он посмотрел на неё в зале — узнавающе, понимающе. Он видел, что она следит. Видел, что она записывает.
Но не знал зачем.
Может, думал — журналистка. Или любопытная зевака. Или ещё кто-то, кому дела нет до его судьбы.
Он не знал, что она единственная, кто его слышит.
Лариса вернулась в комнату. До понедельника оставалось восемнадцать часов.
Вечером позвонил Семёнов — с незнакомого номера.
— Всё в силе, — сказал он. — Конверт доставлен. Ирина подтвердила — жалоба готова, подаст в девять утра.
— А прокурор?
— Увидим завтра. Я сделал всё, что мог. — Пауза. — Как вы?
— Нормально. — Лариса усмехнулась. — Сижу в четырёх стенах, схожу с ума от ожидания.
— Это пройдёт. Завтра всё решится.
— Или не решится.
— Или не решится, — согласился Семёнов. — Но мы хотя бы попытались. Это лучше, чем ничего.
— Да. Лучше.
Они помолчали. За окном совсем стемнело, только фонарь во дворе бросал жёлтый круг на снег.
— Семёнов, — сказала Лариса, — почему вы мне помогаете? Правда — почему?
Долгая пауза.
— Потому что тридцать лет назад моего отца посадили за чужое преступление, — сказал он наконец. — Грабёж, которого он не совершал. Отсидел восемь лет, пока настоящий виновник не признался. Вышел — и через полгода умер. Сердце не выдержало.
Лариса молчала.
— Я стал журналистом, чтобы такое не повторялось, — продолжил Семёнов. — Пишу о судебных ошибках, о невиновных за решёткой. Иногда получается помочь. Чаще — нет. Но я пытаюсь.
— Мне жаль. Про вашего отца.
— Спасибо. — Голос потеплел. — Отдыхайте, Лариса. Завтра тяжёлый день.
— Знаю.
Она положила телефон на тумбочку. Легла, закрыла глаза.
Завтра. Всё решится завтра.
Сон не шёл долго — она лежала в темноте, слушала лай собаки и скрип дома. Но в какой-то момент усталость взяла своё, и она провалилась в черноту.
Ей ничего не снилось.
👍